Валентиныч и его воображаемые читатели

Как же мне, заиньке, не плакать?

И, возможно, именно поэтому, а может, потому, что я осознаю всю тщету подобных усилий, я с той посматривающей на меня девушкой на фиброгастродендроскопии и знакомиться не стал. Тем более, что аппарат, в дополнение к прочим невзгодам, продиагностировал у меня наличие в желудке какого-то очередного эрозийного гастрита, который, в теории, может всю мою монументальную медкомиссию пустить псам под хвост. Ирония судьбы – даже психиатр, не просыпаясь, поставил мне штамп «Годен», но аппарат с лампочкой таки настиг болезненного врага!

А всё потому, что я великий человек, только об этом никто, кроме высших сил, не знает.

Я ведь и тут, в больнице, ложусь спать в первом часу ночи, а встаю в пять утра, по утрам делаю зарядку, навожу в палате порядок, мою полы, ухаживаю за лежачими товарищами, делюсь с ними шоколадом – этакий гибрид Арнольда Шварценеггера, Владимира Ильича Ленина и гипотетического тимуровца в вакууме. А в свободное время, когда нормальные пациенты лежат по шконкам, мрачно изучая потолок, я читаю Пелевина и трачу по четыре дня на написание вот этого величественного рассказа, до данного конкретного места в котором дай бог, чтобы хотя бы два человека дочитали.

Хотя вот этот конкретный рассказ я и сам не стал бы читать. Искромётного веселья в нем нет, шуток ничтожно мало, язык скупой и отдающий занудством (сплошные «хотя» и «впрочем» – надо как-нибудь попробовать хотя бы один рассказ без этих слов написать!), да и мораль сомнительна. О чем этот фильм? Да ни о чем!

В этой связи сразу вспоминается, как в далеком 1997 году редактор «Вечернего Комсомольска» Наталья Владимировна Гусева зарубила мою заметку о том, как после очередной редакционной пьянки я шёл домой, зачем-то попёрся через детский садик, полез через забор, зацепился ногой, с размаху въебался головой в мерзлую землю с высоты двух метров, встал, почесался и пошел домой, а на следующий день узнал, что, оказывается, перед тем, как пойти домой, я ещё зашел к жившим неподалеку друзьям и навёл там шороху, вполне себе культурно пообщавшись с народом и мягко поприставав к непонятно, что в такой поздний час делавшим там девушкам, и вообще выяснилось, что под тем забором я провалялся часа два, причем, по-видимому, без сознания.

Гусева тогда сказала: «Лёнчик, я прочитала твой рассказ с огромным удовольствием и мы неудержимо посмеялись всей редакцией… Но напечатать в газете мы его не можем, потому что, по большому счёту, непонятно, зачем это всё.