Закат над Квантуном

It can explain even the worst crime, – серьезно ответил Эссельсен.

– It looks like you have become engrossed in reading Dickens, William, – саркастически прыснул Ливз.

– Most likely, William prefers Dostoevsky, – неожиданно для всех вставил Горский. Никто и не предполагал, что он знает английский. Друзья с удивление воззрились на судебного следователя.

– Actually, yes, – кивнул Эссельсен улыбнувшись.

– Amazing! Antony, when did you start learning English? – вдохновенно заискрился англичанин.

– A few months ago.

– Your English is perfect!

– В полку англоязычных квантунцев прибыло! – воскликнул Гвоздевич, загадачно глядя на Горского, будто что-то прикидывая.

– Молодцом, Антуан! – выразил одобрение Унгебауэр.

– Завидую вашему рвению, Антуан! – признался Ланфельд.

– И это говорите мне вы, Фридрих, который в совершенстве овладел сложнейшим русским языком? – дружески парировал следователь. – Я всего лишь начал изучение английского и еще весьма далек от идеала.

– Я могу давать вам уроки, – с готовностью отозвался Эссельсен.

Горский вспыхнул, а мистер Ливз недовольно и ревниво поглядел на своего драгомана, с которым он имел, как все говорят, не только деловые связи.

– …но, к сожалению, не имею достаточно времени на его изучение, – закончил Антон Федорович. Брать уроки у Эссельсена ему не хотелось.

– Очень жаль. Со мной вы бы получили хорошую практику, – вздохнул шотландец.

– Don’t bother him, William! – процедил сквозь зубы мистер Ливз. Эссельсен лишь глупо улыбнулся.

– Скажите, Вильям, что вы с Эдуардом будете делать, если начнется война? – спросил вдруг Гвоздевич, высверливая взглядом британцев.

– Я тотчас уеду! – гордо заявил мистер Ливз. – Мне пока еще дорога моя жизнь.

– А я, пожалуй, останусь, – спокойно, но в то же время несколько дерзко ответил Эссельсен.

– Вот как? – искренно удивился штабс-капитан.

Мистер Ливз вопросительно и пренебрежительно поглядел на компатриота.

– А что? – пожал плечами переводчик. – К русским я уже привык, ваш язык знаю, знаю и китайский. На Квантуне таких единицы, поэтому именно здесь я как нигде чувствую свою значимость и свою необходимость.

– А вы, Фридрих?

– Я тоже останусь, – решительно бросил Ланфельд, осушив рюмку с коньяком. В последние дни Горский стал замечать появившуюся в химике уверенность.