Межлуние

], расшитого по краю золотым орнаментом, скрадывала очертания ее фигуры, оставляя любоваться тонкими руками и изящными чертами открытого впечатлениям улыбающегося лица.

– Здравствуй, – дава отвела взгляд: – Не могу сказать точно. Наверное, около часа.

– Как долго! Ты же Аэрин, прилетевшая с Элизабет?

Ее мягкий илинийский акцент мгновенно очаровал даву.

– Да, мне оказали такую честь.

– Как некрасиво с нашей стороны! Придется напомнить о тебе.

Подмигнув, она решительно направилась к дверям.

– Прошу, не надо, – простонала Аэрин, не желающая оставлять о себе впечатление нетерпеливой и гордой эспаонки.

– Я не позволю так относиться к своим гостям или я не Велия Норозини!

Девушка с трудом приоткрыла тяжелую дверь, ухватившись за нее двумя руками, и скрылась из вида. Не прошло минуты, как она вернулась, и на пороге возник Франческо, с которым дава уже успела познакомиться.

– Синьорина Аэрин Мендес де Рогена, прошу войти.

Дава поднялась и осторожно приблизилась к нему, теребя край платка.

– Не волнуйся, – заверила ее Велия, – тебя ни в чем не обвиняют.

И подкрепила слова ободряющим объятием.

– Ну, мне надо идти. Еще увидимся!

Опустив голову и едва дыша, Аэрин шагнула в большую комнату, имевшую еще два выхода в верхние этажи примыкающих башен. Между ними, как раз напротив девушки, располагались конторка, длинный рабочий стол, несущий на себе каменную столешницу, и приставленные к нему кресла старого стиля. Остальная мебель имела более аскетичный вид.

Никаких гобеленов, золоченых подсвечников или картин в массивных рамах – лишь по периметру покоились обветренные каменные пальцы колонн времен империи Гардин и на стене над столом, заставляя обратить на себя внимание, застыло барельефное панно, драматически подсвеченное снизу скрытым фонарем. Неизвестные мастера воссоздали в нем, искусно вырезав, символичную сцену торжественной казни Красной Королевы.

В последнюю очередь дава заметила сидящего на стуле с высокой прямой спинкой прародителя Миллениум, изучающего манускрипт.

Бледная кожа обтягивала его скулы и зрительно увеличивала белесые ногти на руках, бережно разглаживающих пергамент. Учитывая чрезмерную субтильность, Норозини не выглядел дряхлым старцем – при этом во всем Ая не нашлось бы человека, знавшего точный возраст старшего в семье. В противовес слабому телу ледяной взгляд имел достаточную силу для подавления воли собеседника.