За что, Господи? Роман

Имена энти, правда, даёт им человек и, как сам понимашь…, не всегда правильные. В имени, данном при рождении, ежлив оно, скажем, дано конешно человеку, а не бессловесной скотине, заложона судьба человека. И, к примеру, вот, ежлив твоё имя…

Николай постепенно сообразил: по-видимому, его сосед по камере давно не имел возможности поговорить «с чувством, с толком, с расстановкой», или был из тех ещё говорунов, которых хлебом не корми, а дай высказаться «по поводу и без повода». Но поддерживать с ним разговор не было ни сил, ни желания.

Поэтому, он просто сидел на табурете и, молчал, а мысли его были далеко-далеко.

Как сквозь вату пробивался говорок дяди Юры, который, кажется, всё развивал и развивал тему присвоения имени и, этот говорок, казалось, убаюкивая Николая, покачивал его на словах-волнах. Иногда в сознании появлялось небольшое просветление, казалось, форточка открывалась в наглухо закрытом окне. Тогда он улавливал некоторые слова: жизнь человеческая, божественная сила, или – Бог наш заступник и утешитель….

И ещё что-то в этом роде, но их смысл, смысл слов, не доходил до его сознания…

Слух и понимание происходящего вернулись к нему от звука вновь издавшей скрежет и визг, открывшейся металлической двери в камеру.

– Тризна! – раздался когда-то слышанный голос от двери. На выход! Да поживее, нечего копаться, как разомлевшая на солнцепёке курица!

– Чай, с вещами, мил человек? – поинтересовался дядя Юра. А то я уж засиделся тут, и баушка меня, чай, заждалась-от домой.

– Нет! Не сегодня, посидишь ещё немного. На допрос к следователю пригласили… персонально, – пошутил конвоир.

– Так я же был у него, – поднялся, расчёсывая пятернёй бороду, дед.

– Давай-давай, пошевеливайся! – построжел молодой конвоир, – и не забудь руки за спину заложить.

Вновь заскрежетала, завизжала, дверь – Николай остался один.

От сидения на жёстком деревянном табурете, да ещё и в неудобной позе, заболела спина.

Он посмотрел на тюремную, теперь «свою», кровать, потрогал одеяло, матрас и, тяжело вздохнув, лёг поверх одеяла…. «Даа, это не у родной мамы на пуховой перине», подумалось ему, когда он начал приспосабливать под голову всю из ватных комков, небольшую подушку. У нас в детдоме, помнится, постель была намного лучше, с иронией подумал он о тюремной постели.

Как только тело немного расслабилось, тут же головой опять завладели мысли.