Корвус Коракс

Птичий карцер выскользнул у меня из рук, стукнулся об пол ребром круглого деревянного донышка, заваливаясь набок. Прутья скрежетнули по гладкому паркету. Стальной решетчатый футляр с пленным носителем внутри шумно прокатился по комнате вдоль всего плинтуса, врезался в ножку стула, изменил траекторию, отскочил в сторону книжного шкафа и застрял глубоко под ним. Когда я с третьей попытки сумел-таки извлечь пыльную клетку при помощи швабры, ворон выглядел жалкой кучкой взъерошенных перьев. Засунув голову под крыло, он пребывал в прострации: начисто игнорировал меня, скворцов-бузотеров, а заодно и весь окружающий мир.

Карл с Фридрихом, умолкнув, виновато переглядывались. Парни они, в общем, не вредные. Легкая победа их не обрадовала.

– Эх, мелочь пернатая! – обратился я к скворцам. – Где ваше гостеприимство? Ладно еще я, человек без понятия, нечуткий царь природы и все такое, но вы-то! Вы ведь сама природа. Зачем обидели зазря брата по фауне? Квадратных сантиметров для него пожалели? А еще говорят: носитель носителю глаз не выклюет…

Скворцы дружно устыдились, но до примирения всех сторон было далеко.

Вороны обидчивы, как женщины. Оскорбить носителя проще, чем загладить потом свою вину. Собаку или кошку ты, допустим, можешь приласкать, а вот с воронами эти дешевые штучки уже не проходят. Попытку тактильного контакта они сочтут новой угрозой.

К счастью, за время службы в ФИАП я набрался навыков общения с пернатыми. Путь к миру и согласию обычно проходит по слуховому нерву.

Незнакомые звуки раздражают, зато привычные успокаивают.

Я поставил клетку на стол возле «ремингтона» и с осторожным слабым дзыньканьем провел по прутьям ногтем большого пальца.

Ворон по-прежнему делал вид, что оглох, ослеп и почти умер.

– Да ладно тебе, – вполголоса сказал я носителю, – хватит изображать из себя жертву домашнего насилия. Мы оба с тобой были по-своему не правы. Пора признать ошибки и заключить мир. Ты не обворовываешь хозяина, а я переселяю тебя из камеры в хоромы.

Ворон высунул из-под крыла один глаз и снова спрятал.

– Колбасу, раз уж начал, можешь добить. – Я протолкнул сквозь прутья недоеденный кружочек. – Считай это жестом доброй воли.

Еще несколько секунд носитель хранил оскорбленное достоинство, но потом все же высунул наружу клюв и ловко цапнул кружочек. Раз – и от колбасы осталось только воспоминание. Надеюсь, приятное.

– Вот и поладили, – сказал я.