Сфера. Сборник

Крупный, под два метра ростом, с мясистым розоватым лицом, под пшеничными усами – широкие губы, кулак с голову величиной. Противостоять ему было сложно. Парнем он был неглупым и, если хотел добиться чего-то от подчиненных: чего-то лично для себя, чего-то недостойного для пацанов, которых нагибал, – то делал это, не стесняясь опуститься до слезной просьбы, так мягко, по-дружески, при этом невзначай прихватив своей лапищей за гимнастерку или приблизив за шею к пахнущему луком рту. Вроде решил по-свойски пошептаться, а заканчивалось просьбой постирать обмундирование после отбоя, сбегать в буфет за булочкой – денег при этом не предлагал, – ну, а уж если почтальон приносил кому-то посылку с дефицитными продуктами, которую мамочка любовно собирала своему сыну, то на четверть, а то и больше, ее содержимое принадлежало ему.

За глаза курсанты пренебрежительно звали Александра Петровича Сашкой. По службе обращались: «Товарищ старший сержант», а в близком общении, в курсантском кубрике могли бы по-свойски называть Петровичем, командиром или, более уважительно, по имени-отчеству.

С другими младшими командирами так и было. Но Степанов своим так и не стал, и уничижительное «Сашка» стало печатью, приговором курсантского сообщества по отношению к этому человеку.

Сёмка на первом курсе, только начиная вникать в армейские законы сосуществования, попал под луковое обаяние сержанта. Поначалу ему показалось, что надо принять такую норму поведения, предложенную служивым человеком. Тот был старше на семь лет и пять лет уже носил погоны.

В общем, как-то раз уступив просьбе облапившего его Степанова, постирал он после отбоя ему гимнастерку и, уже выкручивая ее перед тем, как повесить сушиться, вдруг ощутил такой стыд, такое навалившееся отвращение к себе, что прошел через всю казарму к Степановской койке и бросил эту мокрую гимнастерку прямо в большое розовое лицо сержанта.

Сашка вскочил во весь свой голый рост – он имел привычку спать без одежды и всех поражал своим контрастирующим с огромным телом микроскопическим членом.

При одном взгляде на него вовсе смешными выглядели хвастливые рассказы о многотысячных его победах на бабском направлении.

Сёмка приготовился к серьезному противостоянию и просил боженьку не дать его гневу вырасти до опасного напряжения. Он к тому времени уже придумал разные, хоть и похожие друг на друга мантры, снижающие, как он надеялся, силу его возмущения – правда, как правило, помощи от них было чуть.