Сфера. Сборник

Степанов обходил строй с тыла, заставляя опускать воротники, и когда поравнялся с Сёмкой, стоящим во второй шеренге, зашептал, приблизившись вплотную:

– Вякнешь кому-нибудь, гаденыш, про наши с тобой дела – скажу, что ты, падла, сам меня домогался! – И со всей силы сдавил ему мочку уха.

Этот садистский прием – на морозе сдавить подмороженную ушную мякоть – был известен курсантам, как фирменная подлость от Сашки.

Слова ли, им произнесенные, или эта пронизывающая боль спустили курок судьбы Александра Степанова, уже не имело значения.

Огненный шар взвился ввысь и опустился на его голову.

Инструктор вдруг перестал говорить и, глядя поверх курсантских голов, неуверенно поднял руку, будто призывая кого-то за их спинами обратить на него внимание, а потом заорал хрипло, срывая голос:

Стой, придурок, куда?!

Весь строй сломался, развернувшись вслед за этим жестом. Развернулись и замерли в оцепенении. Сашка пятился в сторону самолета с каким-то жутким выражением на лице, беспомощной улыбкой потерявшего рассудок человека.

Когда до вращающихся лопастей оставалось чуть больше метра, уже все кричали:

– Стой, идиот! Остановись, убьет!

Сначала показалось, что в сторону отлетела только ушанка, но через мгновение все увидели, что вместе с ней летели осколки черепной кости и серые, перемешанные с красным, брызги.

Вечером, после возвращения в училище, роту выстроили в казарме. Пришли все старшие офицеры, начальник училища, начальник политотдела, начальник учебной части.

Все говорили коротко, выражали соболезнование и прочие, принятые в таких случаях, формальности.

Лейтмотивом звучало «несчастный случай». В итоге это и было квалифицировано как несчастный случай – почти рядовое событие в армейской жизни. В жизни огромной армии на просторах огромной страны.

Сёмкин второй взвод собрали в Ленинской комнате. И там разговоры уже были другие. Понятно было, в каком шоке находились очевидцы жуткой картины гибели их командира.

Опрашивали вначале всех вместе, потом до глубокой ночи офицер особого отдела и замполит батальона вызывали к себе по одному. Пытались как-то выяснить, чем вызвано было такое странное, необъяснимое поведение сержанта; подозревали чуть ли не самоубийство. Но в конце концов не удалось ничего добиться от ошарашенных, подавленных ребят. Многих стошнило прямо там, на аэродроме, и почти все так до конца и не пришли в себя.