Сфера. Сборник

Детской, потому что дружили они в детском саду, а потом учились в разных школах и виделись редко, но Ирина помнила странные рассказы про ее мать: будто обладала она экстрасенсорными способностями и даже кого-то вылечила, но больше и от родителей, и от некоторых знакомых слышала, что говорили о Надежде недоброжелательно: «Темная сила, темные дела».

Миловидная, лет сорока пяти, женщина, черные волосы, темные глаза, сидела напротив Сёмки за столом светлого дерева в обычной квартире обычной пятиэтажки.

Он только начал рассказывать свою историю, повторяя то, что говорил Ирине, лишь несколько все упорядочив, но Надя, прервав его после нескольких слов, взяла Семёна за руку и внимательно посмотрела в глаза. Сёмка заморгал и сощурился, испытывая от пристальности этого взгляда все возрастающую неловкость.

– Семён, вам не ко мне надо, вам к другому человеку. Он живет за городом, в цыганском поселке, но сам не цыган, не опасайтесь ничего. Дадите ему эту записку, и он вас примет, – она написала на листке бумаги адрес, номер автобуса, который шел от центрального автовокзала, и имя этого человека – Василий Иволгин.

Сёмка вышел из подъезда. Он с трудом перенес эту встречу и тяжелый взгляд этой женщины, но в тоже время ему поверилось в ее способность направить его по верному пути. Он вдохнул полной грудью свежий, морозный воздух и только потом посмотрел на листок. Он не был сложен каким-нибудь специальным образом для тайности послания, а остался обычным прямоугольником с адресом на одной стороне и именем – Надежда – на другой.

Глава 6

Дом по указанному адресу стоял в ряду похожих на него деревянных полутораэтажных строений. Сёмке вспомнилось из какой-то книжки, что верхний полуэтаж называется мезонином. Дом был выкрашен в темно-зеленый цвет, и ставни, которые как раз в это время, на закате солнца, закрывал невысокий мужчина в непривычном для этой местности костюме-«тройке», тоже были сочного зеленого цвета. Мужчина, видимо, почувствовав приближение гостя, обернулся, потирая руки: было градусов двадцать мороза, и железные засовы ставней обжигали холодом.

Шлосберг все это фиксировал каким-то отстраненным взглядом – видимо, от сильного волнения он машинально находил причину отвлечь внимание от неотвратимо тяжелого, как он предполагал, надвигающегося разговора. Ему понравилось то, что он вспомнил это слово – «мезонин», от него веяло ностальгией, уютом и спокойствием.