Написать президента

Мы с Равилем жили в одном номере на подмосковной конференции «Литература свободы» два года назад, и он меня достал тем, что постоянно демонстрировал, какой он умный, а я тупой. Только благодаря моей несказанной доброте, великолепной терпимости и удивительной скромности я не оставил в комнате его труп, украшенный пустыми бутылками.

– Извини, сейчас, – буркнул я, и рванул через толпу, словно ракета.

Маша увидела меня, но тут же отвернулась и гордо вскинула подбородок.

– Привет, солнышко. – Я взял ее за руку, но она стряхнула мою ладонь, как ядовитое насекомое.

 – Ну чего ты? На что ты обиделась?

Шамсутдинов исчез, пока я пробивался через скопище народа, но меня это не расстроило.

– Сам подумай. Я не хочу с тобой разговаривать. – Произносилось это в сторону, будто бы не мне, но уходить Маша не спешила, так и стояла на месте, напряженная, точно пружина.

О, горды нравом девы московские, и тщеславие их превыше гор земных и облаков небесных! Понты же их, словно жемчуг из глубин морских, сверкают на солнце, а нрав дев сих подобен нраву зверя хищного, дикого, рыкающего!

Вот в чем пророки израилевы были молодцы – от женщин они держались подальше.

– Ну солнышко, я же твой котик, у меня лапки, – забормотал я, пытаясь снова взять Машу за руку, от чего она уклонилась. – Ты же такая офигительно красивая, понятное дело. Талантливая и великолепная… Ты порвешь этот фестиваль, словно горилла презерватив…

Ледяное лицо моей подружки начало понемногу оттаивать.

Со сцены неслись забористые вирши про козлов, слонов и прочий животный мир, но мы не слушали.

Мы существовали в отдельной, волшебной реальности, где находились только вдвоем, видели и слышали только друг друга, и ничто не имело значения, кроме наших глубоких и невероятно искренних чувств.

– Мы же с тобой единое целое, – продолжал я, и Маша опустила голову, улыбнулась. – Между нами нет тайн и секретов, мы не можем расстаться…

Но тут я осознал, что несу, и уже сам смерзся в снежный ком, превратился в ледышку. Нет, я соврал, ведь я не смогу рассказать ей, что произошло со мной сегодня, о «молодцах из ларца» и Борисе Борисовиче, и вовсе не потому, что мне велели молчать, и не потому, что Маша не умеет держать язык за зубами.

Умеет, когда дело касается серьезных дел.

Но она ненавидит сумасшедшего тирана всем сердцем, мечтает уехать из «этой страны» (тм), поселиться в Америке, где не надо бояться полиции, где нет тупых чиновников, преступности и бедности, все богаты и счастливы.