Майор Пронин против майора Роджерса

 – Убью!

Старик, может, и не бросил бы, да сын растерялся, молод еще был.

– Бросай! – кричит. – Батя!

Опустил старик дуло…

Подбегаю к ним.

– Руки вверх! – кричу. – Руки!

Подняли они руки.

Стою против них, а мысли у меня в голове одна за другой несутся… Не доведу их я один ни до заставы, ни до деревни… Они тут каждую ложбинку, каждый бугорок знают. Без лыж раньше их в сугроб провалюсь, а на лыжах уйдут они от меня. Вот, думаю, когда Виктор спасет…

– Виктор! – зову я его, но голову не поворачиваю, не спускаю глаз с Афанасьевых.

 – Тебе приказ. Надевай лыжи – и на заставу. А я тут пока наших приятелей постерегу.

И если за что я Виктора уважаю, так за то, что в решительные моменты он всегда точно выполняет приказания: сказано – и конец.

Слышу – зашелестели лыжи, побежал Виктор.

А я стою против Афанасьевых и секунды отсчитываю.

Узнал меня старик.

– Как вам мое маслице понравилось? – спрашивает.

– Не распробовал еще, – отвечаю. – Больно дорожишься.

– Дешево отдавать – проторгуешься, – говорит он… Так вот стояли и перекидывались словами, покуда не заскрипел за моей спиной снег и не подошел к нам красноармеец.

Легче мне стало. Покосился я – парень ладный, статный, но понимаю – нельзя спускать глаз с Афанасьевых, они только и ждут, как бы я отвернулся.

– Что тут такое? – спрашивает красноармеец.

– А вы уже с заставы? – спрашиваю его в свою очередь. – Скоро! Вам небось объяснили там…

– Нет, не с заставы… – говорит красноармеец. – Я тут в обходе был.

– А к вам мой паренек побежал, – говорю. – Задержали мы тут с ним белогвардейских пособников.

– Да вот и мои товарищи, кажется, идут! – говорит красноармеец. – Вы присмотрите еще немного за ними, а я побегу, потороплю товарищей…

Действительно, слышу – доносится хруст валежника, идут какие-то люди…

Афанасьевы стоят, слушают наш разговор, молчат.

Красноармеец крикнул мне что-то на прощанье и также стремительно, как и появился, скрылся за деревьями. Не очень-то понравился мне его поступок, не по-товарищески было оставлять меня опять одного, но извинил я его – сгоряча все сразу не сообразишь.

Вскоре прибежали красноармейцы, человек десять, и начальник заставы вместе с Виктором. Забрали и отца, и сына, обезоружили их, и я смог спокойно расправить плечи. Подошли мы с начальником заставы к застреленной собаке, и при виде убитого мною великолепного пса еще раз сжалось у меня сердце. Как нес он в зубах кость, так и не выпустил ее.