Рождённый в чужой стране. Время перемен

– А ещё что-то из Цоя можешь слабать? – насели на Диму соседи.

– Могу, – ответил он. – Но в основном из последних альбомов.

– А сколько их всего? – спросил кто-то.

– Не помню точно… Кажется, семь или восемь.

– Студийных восемь, – подтвердил я. – Есть ещё сборники: «Последний герой» и «Неизвестные песни».

Один из новеньких, порывшись в памяти, выдал:

– А у меня друг собрал все их диски. Он говорил, двенадцать. Если коробки в ряд поставить, складывается надпись «КИНО».

Я усмехнулся и пояснил:

– «Акустический концерт» и «Концерт в рок-клубе» в расчёт можно не брать.

Это записи выступлений. Всё, что там исполнялось, есть в этих восьми альбомах и двух сборниках. А набор из двенадцати боксов – маркетинговый ход Moroz Records с целью отъёма денег у серийных коллекционеров.

– А ты какие песни знаешь? – поинтересовался Дима у меня.

– Практически все.

– Так давай на пару споём, а то я слова местами забываю и могу сбиться, – предложил он. – Какую?

– Любую…

Начали с песен 1986–1988 годов.

Здесь моя помощь ему иногда требовалась. Но когда он переключился на вещи из последних двух альбомов, необходимость в моём участии отпала – собравшиеся вокруг нас были прекрасно знакомы с репертуаром.

Глядя на Диму, уверенно державшего инструмент, я вспомнил Петьку Лелюка.

Пётр, добрый и, по-моему, излишне интеллигентный человек, специализировался по русской семиструнной гитаре. Мне очень нравилась «Старая Япония» в его исполнении:

Тихо-тихо, легче, чем туман,

Поплывет под звёздами мечта

В старую Японию, а там —

Ласточки под крышей храма спят,

Дремлет Будда в алтаре роскошном,

Лёгкие фонарики горят

И Луна всплывает осторожно…

Лелюк и среди музыкантов-то выглядел белой вороной, персонажем иллюзорного мира, в котором нет жестокости, все любят друг друга и ценят исключительно за талант.

Однажды, сидя у него в гостях, я услышал доносившиеся из-за окна пронзительные завывания, переходящие в скулёж. Я спустился во двор.

По звуку отыскал в темноте умирающую собаку: какие-то выродки сильно её изувечили. Задние лапы скручены проволокой, раны на морде и теле уже гноятся, выбитый глаз… Шансов выжить у дворняги не было. Лучшее, что я мог для неё сделать, – убить быстро. Чтобы не мучилась.

Пётр из окна поинтересовался, что случилось. Я объяснил.

Моральные устои Лелюка, на мой взгляд, во многом граничили с… ущербностью. Он тогда признался, что не может смотреть на чьи-то мучения.