Незабытая: отчаянное сердце. Книга 1

Может, не лгал он и в остальном.

Стараясь отвлечься от неприятных ощущений, я осмотрелась в первую очередь для того, чтобы найти дорогие мне вещи. Я не хотела верить в то, что я могла потерять что-то. Однако в поле зрения ничего такого не попалось. Зато я увидела Гула и Гулльвейг. Первый сидел по одну со мной сторону, просто в противоположном углу клетки, и дремал. А вторая – наискосок и, кажется, как раз приходила в себя. Поняв, что Гулльвейг испытывала те же ощущения, что и я, когда просыпалась, я захотела успокоить ее.

Для этого я переползла поближе, – да и от Гула хотелось отсесть, – улыбнулась, хотя понимала, что Гулльвейг вряд ли увидит мое лицо первые минуты и сказала бодро:

– Доброе утро! – после чего осмотрелась снова.

Ясный солнечный день. Утро. Нас везли по какой-то неровной, каменистой местности, практически полностью лишенной деревьев. Запряженная саврасая лошадь, кучер. Один крупный всадник на кауром коне, по всей видимости, сопровождающий; растрепанный человеческий мужчина в плаще с мечом за поясом и кулоном в виде клыка на шее, – справа от повозки, если смотреть в сторону движения.

Я аккуратно поднялась на ноги. Впереди, между лошадиными ушами различалась еще одна двухосная повозка с такой же клеткой, но без сопровождения. В ней находился Сфинкс.

Прежде, чем я поняла, в сознании ли он, меня отвлекла возня за спиной. Гулльвейг села на колени и принялась ощупывать себя. Вид ее был обеспокоенным, когда она не нашла чего-то на своей груди, – то, к чему часто прикасалась через ткань.

Попытавшись поддержать ее, я продемонстрировала собственные руки и, не теряя веселого тона, сказала:

– У меня тоже ничего нет.

А после осеклась. Сопровождающий всадник даже ухом не повел. Тогда мне пришла в голову одна мысль. Я отошла к противоположной от него стороне клетки и тихо прошептала просьбу. На мой зов откликнулся пролетавший мимо ворон. Он сел на вытянутую мной руку, и я попросила его посчитать, сколько всего врагов окружало меня сейчас.

Он улетел, и я снова повернулась к Гулльвейг, думая о том, что два кучера и один всадник – как-то мало для каравана с «живой» добычей.

Гулльвейг, тем временем, вынула из-за пазухи небольшую книжку, как оказалось после – молитвослов. Выходит, не мне одной оставили «сувенир». К тому же, у нее тоже не было ни доспеха, ни плаща, ни походной сумки. Как, собственно, нигде в повозке наших вещей не наблюдалось. Осознавать это было прискорбно.