Бездна

Нефор воду разлил, Инна осталась неумытой, разводы по всему лицу засохли, превратившись в шедевр абстракционизма, к которому с профессиональным интересом приглядывался художник. – Увлекается дизайном широкого спектра. Чтобы исключить досужие домыслы, скажу сразу: они мне не родственницы и не близкие подруги, наше знакомство было мимолётным, на одной из моих выставок.

– А чего тогда вы их с собой прихватили? – беспардонно залепил нефор.

– Я?!! – искренне изумился художник. – Извините, господа, из тонкого мира по зову явились ваши двойники.

Уж какие есть – не взыщите.

И только теперь до ребят стала доходить суть происходящего. Двойники! Сами рисовали, сами призывали кривое зеркало для охраны, готы накалили ситуацию, раздражая хрупкие границы миров, призывая души покойных в свидетели обряда… а может, и ещё что, ускользнувшее от понимания! И волны пришли в движение!

– Подобное притянуло подобное! – осенило Артёма. – Значит, вы из другого мира! – его голос от волнения охрип и звучал зловеще, как из подпола.

Девчонки онемели от потрясения, а у нефора вообще была такая каша в голове, что концы с концами было не свести даже при дневном свете, не то что ночью. Он только лупал глазами, переводя их с одного лица на другое. – Где живут наши двойники! Ну, то есть…

– … не только ваши, людей здешнего мира, – пришёл ему на помощь художник. – А что тут удивительного? Каждый человек о чём-то мечтает, строит планы, продумывает линию жизни. Но судьба делает повороты, далеко не у каждого сбывается намеченное.

Тем не менее ничего не исчезает бесследно. Мысли, как известно, материальны, и они продолжают жить уже самостоятельно, воплощая в иной реальности то, что из этой было вычеркнуто, – Альберт опёрся рукой о бревно и наткнулся на ворох одежды, с удивлением рассмотрел поднятую охапку барахла. – Кого это вы тут раздевали?

Стаська встрепенулась, с тревогой посмотрела на Инну. Застывшее лицо с синими губами и выстукивающими зубами красноречиво свидетельствовало о медленном превращении в сосульку.

Дождевик, разумеется, не грел, лишь срам прикрыл. Она вскочила, поднимая за плечи негнущееся тело пострадавшей:

– Мы сейчас, – засуетилась, запахивая полы плаща на голой и, кажется, напрочь утратившей чувствительность сосульке, – просто не успели одеться.

Альберт бестрепетно сгрёб женское бельё, завернул его в джинсы и куртку, комом передал Стаське. Отдельно протянул перепачканные в земле ботинки, держа их двумя пальцами. Девушка огляделась: куда бы отойти.