Бездна

Стаська с любопытством оглядывала профессорские апартаменты. Книги, книги, книги… В огромных, до потолка, книжных шкафах. Деревянные, старинные, наверное, ещё со сталинских времён, они поблёскивали тёмным лаком, их стёкла отражали свет торшера, и казалось, что это внимательные глаза, следящие за каждым движением людей. Не иначе, достались от дедушки, некогда возглавлявшего кафедру марксизма-ленинизма. В отцовском логове тоже, наверняка, от книг не продохнуть, но там все не поместились. У Стаськи дома, конечно же, была своя библиотека, филологу без неё никуда, но своим богатством и разнообразием она далеко уступала тутошней.

Завидовать она не стала. Из гостиной две двери вели в соседние комнаты: одна – в кабинет отца, он же, надо полагать, и его спальня, другая – видимо, в комнату дочери. Обычно своих подружек Инна уводила к себе (особого ума не надо, чтобы до этого додуматься: так водится), понятное дело, там уютный девичий мир, отгороженный от постороннего внимания, и есть чем интересным заняться. Но сегодня был не тот день. И интерес был только один – за дверью отцовского кабинета.

Стаська ещё раз обвела глазами гостиную. Всё чисто и прибрано, но… чего-то не хватало. Она заметила в простенке портрет. Молодая женщина. Смеётся. Да так заразительно, что собственная улыбка растягивается сама собой, хотя вовсе не к месту, ситуация не располагает.

– Это твоя мама? – в ответ кивок опущенной головы и хлюпанье носа. – Красивая… А где она сейчас? На работе?

– Она умерла четыре года назад, – Инна выпрямилась, вытерла мокрые щёки.

«Вот оно как… – застучало молоточком в Стаськиной голове. – А дочка-то вся в маму. Наверное, и смеётся так же. Жаль, не довелось увидеть. Значит, она – всё, что у отца осталось от жены». Расспрашивать, как это случилось, язык не поворачивался. Не так уж много прошло времени, воспоминания и без того болезненные. Но Инна сказала сама. Молчать было ещё тяжелей:

– Саркома. Быстротекущий рак. Сгорела за месяц. Отец не спал ночами, не отходил от неё.

Он очень её любил. А когда её не стало, потерял голову, – она больше не плакала, не хлюпала носом, а, заложив под колени руки и опершись на диван, просто смотрела в пустоту и говорила. А может, не в пустоту, а куда-то туда, в прошедшее, в исчезнувший семейный уют, который не замечала, пока был.

Как ни странно, горькая память вдохнула в девчонку силы. Она стала серьёзной и спокойной. Внешне. И, кажется, даже взрослей.