Капитан пиратского брига

Высокий, худощавый, выглядящий немного старше своих сорока пяти лет, он вяловатым, расслабленным шагом зашел в кабинет, захлопнул дверь и, не здороваясь, поинтересовался:

– Что-нибудь градусосодержащее в твоем подстольном барчике водится? Учти, эту бурду, – он небрежным жестом указал на подносик с двумя чашками горячего ароматного «Сантоса», – можешь пить сам. Мой организм требует поправки после вчерашнего неумеренного потребления алкоголя. Кстати, только так и никак иначе его потребляют умные люди.

Действительно, белки его карих, глубоко посаженных глаз были покрасневшими. Длинное породистое лицо с выступающей нижней челюстью выглядело несвежим, помятым. И небрит к тому же.

Виктор тяжело вздохнул:

– Здравствуй, Гена. Неужели ты не мог не надраться вечером? Я же предупредил: будет важный разговор, для тебя есть работа! Ясно же по телефону вчера сказано было! Почему…

– Вот потому самому! – прервал его Епифанов. – Чтобы ты, дружок, не забывал, что, хоть я числюсь работающим в твоей долбаной конторе и даже имею с того еще более долбаные бабки, подчиняться тебе – это уж увольте! Тон мне твой не пон-дра-вил-ся.

Шибко приказным при-ме-ре-щил-ся. Скажи спасибо, что я вообще пришел. Я тебе нужен, ты мне – нет, а хлеб за брюхом не гоняется.

Он поглядел на Виктора с видом кота, безмятежной походочкой выходящего из курятника и не желающего помнить, что к усам прилипли перышки. Епифанов сказал святую правду: этот человек не подчинялся никому и был по природе именно киплинговским котом, который гуляет сам по себе и ходит где вздумается.

Основой его характера являлась легкость. Геннадий легко радовался и легко расстраивался, смеялся и грустил, зажигался и остывал. Он легко и охотно лез в драку и так же легко мирился, за один день мог смертельно разлаяться с приятелем, чтобы к вечеру поклясться ему же в вечной дружбе, а наутро следующего дня разлаяться сызнова. Как-то раз доведенный им почти до отчаяния, Баранов сказал: «Тебе легче помереть, чем сдержаться!» На что получил в ответ презрительное: «Я не из купчишек, как некоторые! Я потомственный российский дворянин и сдерживаться буду, когда меня прихватит понос на губернаторском приеме, да и то потому, что штаны запачкать жалко!» К жизни Епифанов относился как к увлекательной, хотя излишне жестокой игре, в которой главное – отнюдь не выигрыш. Он-то был начисто лишен честолюбия и считал его пещерным атавизмом.