Продавец пороха

– Вы что, группами передумали фотографироваться? – Арина прервала споры. Дети оживились и начали обсуждать, кто с кем хочет запечатлеться.

В дверях показалась Татьяна Николаевна, в очередном костюме императрицы, насыщенно-бордового цвета. Она размашистой походкой за несколько секунд оказалась у забора.

– Что за разговоры с посторонними? – директриса строго зыркнула на детей голубыми глазами.

– Мы же не в тюрьме! – раздался голос из поникшей толпы.

– Поговори мне ещё, Костик. – Женщина с любопытством осмотрела мужчину в чёрном и нехотя повернулась к Арине.

 – Закончили? Ужин скоро накрывать.

– Полчаса ещё. Дежурных, как положено, отпущу через десять минут, а с остальными как раз к ужину закончим.

– Десять минут и в корпус всем! – крикнула директриса детям, игнорируя план Арины. – Руки мыть и к ужину готовиться! – женщина снова перевела взгляд на Лёшу и строгим тоном спросила. – Вы кто?

– Волонтёр. – Ответил мужчина с уверенной улыбкой на спокойном лице.

 – Подумываю за ваших детей взяться.

– Оно и видно по вашей машине, что волонтёр. – Николаевна развернулась и пошла обратно в здание. – Десять минут!

Арина закатила глаза, Лёша сочувственно ей улыбнулся, и девушка вернулась с детьми на аллею.

Спустя пятнадцать минут фотосессия завершилась.

– Ну, всё, мотайте на ужин! – подытожила Арина, спрятав фотоаппарат и объективы в сумку.

– Три, четыре! – скомандовал Пашка сломавшимся недавно голосом, и дети окружили её. Цепляясь друг за друга, стиснули девушку в объятиях.

Крепко. Вся толпа чуть не повалилась на землю. Арина засмеялась, чисто и искренне. Лёша с широченной улыбкой наблюдал из-за забора.

3

На этот раз они не стали тратить время на вино. Каждую минуту отдали друг другу. Лёша всё требовал, чтобы она открыла глаза, чтобы смотрела на него. Но Арина ещё не могла привыкнуть к сверкающему серебряному взгляду прямо перед собой, она видела в нём тепло и боялась ошибиться.

Но ошибки быть не могло.

Каждое касание посылало по коже импульс, он пробегал через морщинки, проскакивал по порам, огибал родинки и тут же оказывался глубоко под кожей. Оставался внутри и, надёжно спрятавшись, сплетался с остальными, превращался в ненасытное чувство, требующее больше касаний. Нежных и грубых, властных и умоляющих, уместных и вгоняющих в краску. Разум затуманивался, мысли отметались и оставались лишь всплески эмоций. Яркие и поглощающие.