Стремянной

 На поляне у лесочка ждали ещё несколько человек. Всего их собралось человек двенадцать. Васька знал их, воевали вместе много лет, все они любили и уважали князя. Курбский посмотрел каждому в глаза и сказал тихо: «Обратной дороги нет.  Не помилуют». Оно было и так ясно. Кони для войска паслись неподалеку. Васька поддержал князю стремя и привычно сам взмахнул в седло.

Сначала двигались медленно, потом погнали коней в галоп.  Васька всегда как-то успокаивался и расслаблялся от мерного стука копыт, ни о чем не думал, кроме движения коня и возможной опасности, которая могла ждать за каждым деревом.

Его делом было охранять князя от этой опасности.

Стало светать. Впереди замаячили квадратные башни и мрачные стены замка Ливонского Ордена. «Гельмет!» – выдохнул Васька. Князь тоже узнал замок, который не так давно сам безуспешно осаждал. Они сбились с дороги, но может в замке дадут проводника до Вольмара – там литовцы. Со скрипом поднялась тяжелая решетка, и они въехали во двор.  Прием был неласковый: прибывших грубо обыскали угрюмые сонные немцы, отобрали оружие и ещё чего было ценное.

С Васьки взять было нечего, так что обыскивали его небрежно, даже не нашли нож за пазухой. Князя повели куда-то в башню, он знаком приказал им не сопротивляться. Оставшихся погнали гуртом и заперли в сарае, как скотину. Их даже связать поленились. Мужики стали роптать.

– Эх, может зря ушли? Не додумал князь как-то. Что-то теперь будет? Попали из огня да в полымя!

– Хватит языками трепать! – огрызнулся Васька.

 – Спите лучше. Я на дозоре буду. Если что – крикну.

– Все кое-как расположились на земляном полу и вскоре захрапели.

Васька, нож под рукой, сел у двери.  Мысли закрутились у него в голове. Что-то там сейчас в Юрьеве? Небось всем уже про побег известно стало, по обычаю хватают слуг, семьи перебежчиков.  Он знал, как это делалось, и содрогнулся. Холопов пытали, не жалели малых детей, насильничали женщин. При одной мысли, что Настю могут схватить, его прошиб холодный пот.

Сколько раз в захваченных городах слышал он беспомощные крики женщин, переходившие в стоны и всхлипывания. Набрасывались по трое, четверо, а то и больше, издевались. Хоть и не участвовал, но и не вмешивался, война. Друзья дразнили его монахом: мол сколько девок, а ты не лакомишься.  Монахом он, конечно, не был, но и если уж невмоготу было, то пользовался обозными девками, хотя после них и хотелось нырнуть в реку, очиститься.