Год Дракона

 – Дверь запри, да не высовывайся, покуда не вернусь.

И с этими словами шаманка окончательно растаяла в буране.

Оюна тихо затворила за ней дверь, сняла верхнюю одежду, аккуратно сложила, села у огня. В те дни, когда отец был на промысле, она оставалась в юрте одна и подолгу говорила с огнем, и он отвечал ей негромким потрескиванием, а иногда лизал пальцы ее рук языками пламени, не обжигая при этом. Никогда не думала Оюна о том, что ее дар говорить с огнем и видеть духов уникален. То, чего шаманы добивались, годами отрабатывая свое мастерство и вводя себя в транс, для нее было естественным состоянием.

Духи были постоянно вокруг нее, и она давно привыкла к их присутствию. Она чувствовала духов, некоторых видела, с некоторыми говорила. Эта особенность была у нее с раннего детства, видимо, передалась ей от ее девятой бабки. Та, говорят, тоже, будучи шаманкой, никогда не прибегала к трансу, чтобы говорить с духами. И поскольку Оюну духи окружали с самого ее раннего детства, она привыкла к ним и не боялась их присутствия. «Бойся, берегись и почитай» – этому правилу учила ее бабка Лхама. Но Оюна не могла заставить себя их бояться. Если ей не нравилось то, как выглядел дух, она просто не смотрела на него. Но страха перед ним не испытывала.

Прошло уже около недели, как уехал отец, и Оюна, оставшись наедине с огнем, говорила с ним, вверяя ему свои опасения и тайны.

– Уж больно хочется увидеть его, – сетовала Оюна. – Вдруг не явится больше? Драконы-то, они долго живут. А вдруг еще лет двести не появится? Так любопытно, так любопытно на него взглянуть.

Она аккуратно положила несколько сухих поленьев в огонь, и тот с благодарностью принял их.

– А что, если через окошко гляну? Он и не заметит меня. И бабушка тоже.

Она прислушалась. Ветер стих, и буран успокоился. Откуда-то издалека, видимо с берега озера, слышались звуки шаманского бубна. Значит, бабушка Лхама была там. Ее нельзя беспокоить, она должна умилостивить нежданного гостя.

Девочка вздрогнула, когда ее мысли внезапно были прерваны громким стуком в дверь.

– Оюна, открой! – срывающимся голосом орал Гришка и барабанил в запертую дверь. – Оюна!

Оюна подошла к двери, задержалась на секунду, помня предостережение бабки, но оставить плачущего ребенка за дверью, ночью, на морозе было выше ее сил. И она осторожно приоткрыла дверь. Гришка влетел в юрту, сбросив на бегу унты у самой двери, юркнул за большой сундук, накрылся с головой лежавшим подле покрывалом и затих под ним.