Хрупкий рай

Хоть и не была она особо близка с отцом, она знала и ощущала его любовь. И, тем не менее, чувство никому ненужности не покидало её. С детства она понимала, что нет духовной связи между отцом и матерью, хотя они и скрывали это от неё. Они жили в одном доме, но они жили как чужие друг другу люди. Все вечера, что они проводили втроем, когда Инессу мать устроила в частную школу в Англии, перед камином, за ужином, в библиотеке или на прогулке, они разговаривали об архитектуре, искусстве, поэзии, их тон был фальшиво радостным.

Были лишь притворство и маски, маски, маски. Бесчисленное количество масок, сменяемых так же часто, как меняли им орхидеи на столах. В кругу знакомых и друзей, семья Людовика и Ванессы считалась едва ли не самая счастливая. Только вот за притворством взрослых люди не видели и не чувствовали той фальши, что ощущала Оливия. Она не понимала разумом всего происходящего, но чувствовала ложь, скрывающуюся под улыбками родителей.

Было ли это печально. Да именно так и было. Не сложившиеся отношения с матерью поначалу не тяготили жизнь юной девы, даже более того в какой-то степени облегчали её, освобождая от мук совести, что она не навещает родителей, что не так часто звонит и интересуется их делами.

Они упустили тот момент, тот важный момент, когда маленькому человеку объясняют что такое хорошо и что такое плохо. Когда ему ведают тайну семейных отношений, ценность семьи. Показывают, как важно быть одним целым, как важно быть в семье, хранить этот очаг и смотреть за тем, чтобы огонь любви, заботы и взаимопонимания не потух от равнодушия, бессердечия слов и злого умысла завистников. Этот момент был, но они его упустили. Каждый был занят собой, своими мыслями, делами и до развития маленького человечка им не было дела. А перед отправкой в большой мир они вдруг проявили заботу, забыв о том, что человечек-то вырос, ему неинтересно как он «должен мыслить», он стал самостоятельно думать и рассуждать, и теперь мыслил и чувствовал, так как ему было удобно, так как нравилось ему. Они вырастили эгоиста и духовного сироту. Несмотря на то, что у неё были мама, папа и сестра, у Оливии не было семьи. Было лишь чувство горечи, одиночества и боли. Невыносимой боли от того, что были родные по крови люди и все же бесконечно далёкие. Не было традиций семьи, не было очага. Не было дома. Был физический дом, и не было душевного, духовного дома, где она обретала бы покой. Не было крепости, которая спасала бы от невзгод, от разочарования. Она не могла никому доверять.