Франческа

Только теперь до меня дошла серьезность ситуации. Никогда ранее папа не отменял и не переносил встреч. Встреча – это встреча, договоренность – это договоренность, а контракт – это контракт. А Гудхаммар – туда мы ездим только на праздники и в отпуск.

– И что? – спросила я. – Что мы будем делать в Гудхаммаре?

– Мы обсудим, как нам лучше помочь тебе, – ответил папа. – Нам надо все спокойно обговорить, прежде чем решить, как жить дальше.

– Почему мне нельзя вернуться в Адамсберг?

– Думаю, ты понимаешь почему, – ответил папа.

Я сказала, что совсем не понимаю. Если кто-то и должен покинуть школу, так это Хенрик Шернберг и его друзья.

– Я хочу, чтобы мы больше не говорили о Хенрике Шернберге, – сказал папа. – С ним мы уже закончили.

Я подумала, что никогда не закончу с Хенриком Шернбергом – не перестану думать о нем и о том, какое наказание он должен понести. Потому что если даже все так и было, как они в один голос утверждают, эта королевская компания, – что они вообще не видели Поля в тот вечер, все равно они виноваты в его смерти.

С первого дня, как Поль появился в Адамсберге, они дразнили его за его одежду, его манеру жестикулировать, когда он говорил, за его диалект. Они издевались над ним за то, что он бесконечно читает, за его философские рассуждения на уроках, за его интерес к мозгу, телу, жизни и смерти. Даже его шуткам они не смеялись, хотя он был самым остроумным из нас. И это было не только психическое давление – сколько раз они натыкались на него в коридорах или задевали его мимоходом, словно он был невидимым.

«Я как лебедь, – говорил он, когда я спрашивала, как ему удается сдерживаться и не набить им всем морду. – Все это с меня стекает». Один раз я поправила его, сказав, что так говорят про гусей – это с гуся вода, а не с лебедя. Но Поль рассмеялся и ответил, что с лебедями все то же самое, холод никогда не добирается до кожи. Я возразила, сказав, что не знаю в точности механизмы отталкивания, однако наверняка есть причина, почему говорят «с гуся», а не «с лебедя».

Потому что гуси к тому же еще и глупые. Говорят же, глупый как гусь.

Поль сказал, что он не глупый, просто ему плевать. Его не волнует, что о нем думает компания туполобых типов.

Поверила ли я ему, когда он это сказал? Помню, я подумала, что так наверняка лучше всего, как ни верти, – не слушать все эти оскорбления, дать им просто стечь с себя, но задним числом я поняла, что это не сработало.