Дорога в никуда

Хотя… меня не вдохновляла даже перспектива этого разговора.

Дядя почему-то выглядел старше, чем в моей памяти, и был более уставшим. Я привыкла видеть его постоянно с улыбкой на лице, а сейчас на меня смотрел собранный и даже немного грозный мужчина. Брови упрямо сдвинуты, руки беспокойно тарабанят по столу.

– Что начать? – непонимающе нахмурилась.

А я ведь правда не понимала. В целом, ни о чем он хотел поговорить, ни чего вообще от меня хотел.

– Сэмми, твое поведение сейчас… хм, как бы это сказать… хм, не очень хороший сигнал, – дядя внимательно вглядывался в мое лицо и старательно подбирал слова.

Видно, что разговор и ему давался нелегко. Но он почему-то посчитал себя обязанным все-таки поговорить.

“Не очень хороший сигнал? О чем он, интересно, говорит?” – мысленно нахмурилась я, продолжая недоумевать, что происходит.

– Дядя, я взрослая девушка, если мне потребуется помощь, я ее попрошу. Сейчас она не нужна, – стараясь скрыть раздражение, ответила я.

– Я так не считаю, Сэмми. Твои родители…

– Я не хочу говорить о родителях, – резко оборвала.

Повисло напряженное молчание. Честно говоря, я не понимала, чего он хочет добиться? Мы не были с ним очень близки. Хотя, когда были живы родители, он часто бывал у нас дома, и мы проводили достаточно много времени вместе. Но ведь это абсолютно не значит, что мы друзья. Или что он имеет право учить меня жизни.

Почему все взрослые считают, что нужно учить жизни? Что-то доказывать, объяснять? Почему дядя считал, что я хочу и буду его слушать и слушаться? Самое лучшее, что он может сделать – отойти в сторону и не трогать меня, так я считала.

А если мне что-то понадобится, я попрошу. Сама.

“Не попросишь”, – упрямо взвился внутренний голос, но я от него лишь отмахнулась.

Да, я справлялась, как умела и могла. Но так ведь живут все люди. Мои сестры и брат… переживали произошедшее по-другому. Их горе сплотило, я это знала. Они жили вместе в родительском доме, поддерживали друг друга. А я не могла так. Мне надо было по-другому.

И мир вокруг как будто пытался сказать мне – ты неправильно проживаешь свое горе. То есть я должна проживать свое горе, свои эмоции как-то по-особенному? Как-то как угодно другим людям?

– Хорошо, Сэмми, я соглашусь не вести с тобой долгие беседы и не доставать тебя, если ты согласишься на одну вещь, – примирительно начал дядя.

– Какую вещь? – с подозрением отозвалась я.

– Важную для тебя, конечно. Полезную, – его голос стал мягче, тон доброжелательней.