Старший брат моего жениха

Разные, как только могут отличаться ночная бабочка и студентка-отличница. Но… но всегда есть это проклятое но, от которого не могу избавиться.

Во мне так много борьбы внутренней, столько противоречий, связанных с этой историей, что вот-вот на части разорвёт. Я только-только что-то уложу в сознании, только приду к общему знаменателю, и через мгновение всё летит псу под хвост. Словно судьба намеренно водит меня по лабиринту, путает, сбивает с толку.

Я смотрю на Артёма и понимаю, что он единственный человек, который может мне помочь.

Единственный, кому можно хотя бы озвучить все свои мысли, не рискуя нарваться на какой-то пиздец. С ним не нужно притворяться, но и нащупать ту ниточку, потянув за которую, смогу распутать весь клубок, не получается.

Но я постараюсь, потому что именно у Артёма могут найтись хоть какие-то ответы.

– Ты помнишь… – пытаюсь скомпоновать свои шальные мысли, привести хоть в какой-то порядок, выразить, но ничерта не успеваю.

Потому что свет гаснет, музыка делается тише, и клуб погружается будто бы в вакуум.

– О, вот и твоя зазноба, – смеётся Артём, указывая рукой на единственное светлое пятно сейчас. На сцену. – Прима наша.

Я весь обращаюсь в слух, а зрение обостряется, когда на сцену медленно и плавно вплывает звезда этого сраного вечера. Вся в перьях, коже и каких-то ошмётках шкур несчастных животных, роковая и первобытная красотка, мать её, Виолетта.

Она слишком ярко накрашена, слишком раздета – родная мать, наверное, сейчас не узнает.

Но я на правах бывшего клиента конечно же сразу понимаю, что это именно она задорно стонала подо мной.

А ещё теперь я точно вижу, что это никакая не Кира – не та Кира, которая смотрела на меня огромными глазами, прятала страх, пыталась сопротивляться и даже укусила. При воспоминании об этом, потираю раненое место, а оно кажется каким-то слишком чувствительным, воспалённым. Это мираж, фантом, но, чёрт его дери на части, я бы не отказался от повторной процедуры.

Я не вижу уже Виолетту – сейчас она перестаёт для меня существовать.

Зато в сознание прорываются фантазии другого толка. Неприличные, пошлые, недопустимые. Вот Кира кусает меня, а после слизывает боль, целует, что-то жарко шепчет на ухо…

Мать его!

Зажмуриваюсь крепко, встряхиваю головой, а Артём хлопает меня по плечу:

– С тобой точно всё хорошо? – спрашивает, наклонившись низко-низко, чтобы прорваться сквозь оглушительную музыку и восторженный рёв толпы.