Хамелеон

Бойцы «альфы», «спецназа» и несколько оперов с отдела наркоты смотрели на малоприятное зрелище безлико – те и другие не раз побывали в горячих точках, на зачистках и операциях по освобождению заложников, и знали не по наслышке, что может вытворить исламист и бабы его при задержании, не говоря уже о бандах формирования…

– Сары ит! Ходарсез! (Псина, неверный!) – голосила женщина – Шуна быль, шуна, шуна! Уль, уль! (Я проклинаю тебя, проклинаю, умри, умри!) Альберт наклонился и приподнял голову вдовы, цепко глянул в глаза, не дрогнул от расплавленного жгучего гнева, усмехнулся и ударил Розу лбом об асфальт, из носа и рта женщины хлынула кровь.

– Заткнись, гиена! – процедил свозь зубы подполковник – Закрой свою поганую дыру, и только когда я разрешу, то отвечай, по русски! Или забыла, тварь, родное наречие? – швырнув женщину на тело мёртвого Мамедова, силовик обратился к лежащей толпе – Ну, может кто хочет заступиться за женщину, есть добровольцы?

Все молчали, одни с ужасом взирая на откровенное издевательство, другие с диким, неугасаемым желанием убить, но так или иначе слова в поддержу Мамедовой никто не произнёс.

– Сух-сухрай? – кровь и слёзы вдовы смешались, размазывая по лицу грязно-кровавую жижу – Сухрай, вставай, у нас дети, Сухрай?! Они ждут тебя, муж, слышишь? – в безумии, в полном, вырвавщимся наружу безумии, Роза истерично целовала восковое лицо трупа – Севгилим! (Любимый!) – Умоляю, прошу, встань!

Тело молчало, безвольно раскинув сжатые в предсмертной конвульсии руки.

Глаза Сухрая так и остались открытыми, последний раз мёртво взирая на страдания жены. Альберт закурил, сострадания не было, лишь проснулось дикое желание забить, уничтожить тварь, как тогда, шесть лет назад, там, где разделения полов для войны не существовало.

– Миха? – позвал подполковник друга – Там, метрах в трёхстах, где я завалил его – Альберт небрежно кивнул на Мамедова – Ствол его, «ТТ», валяется.

Подбери в вещдок, а я немножко ребятам премии отщипну, пока левые не подтянулись! – Михаил кивнул и направился в сторону длинной вереницы контейнеров.

Роза продолжала голосить – Жаним! Мен сини севамон! (Дорогой! Я люблю тебя!)

Альберту Айдаровичу спектакль надоел.