Хамелеон

Авель устало, изнемождённо опустился на скамью, всё ныло и горело адским пламенем, особенно обожжённые ноги, но что была эта боль по сравнению с болью душевной?

Хотелось ужасно спать, но сон не шёл. Стоило закрыть глаза и возникала она. Вспомнилось их первое свиданье, вернее не первое, а третье, когда он, холёный, не бритый, забирал её с работы и они гуляли. Вот и в тот вечер, а точнее ночь уже, влюблённые шли неспеша по безлюдным почти мостовым и тротуарам, заходили в полуночные кафе и, под европейский стиль, забегаловки.

Было жарко, очень жарко, пожалуй под тридцать градусов, но смог, удушливый и липкий, на удивление не плыл над городом. Так и добрались они до Поклонной, где спасительным миражом в накалённом оазисе били фонтаны. Он хотел её поцеловать, страшно хотел, прокручивая в сознании её первое прикосновение к губам, а она, пожалуй, подозревала об этом, поэтому и взяла инициативу в свои ручки.

Витиеватые, с вкраплением коричнего мрамора, бордюры фонтанов были выполнены в форме ромбов и квадратов, из недр которых выбивались струями сотни несколько метровых в высоту источников – классическая ассиметрия миллиардов водяных брызг, в которых преломлялся свет десятков уличных, под старинку, фонарей.

Она села тогда на один из парапетов и вызывающе откинула голову назад. Глаза её, синие, почти бездонные, как нутро самого прекрасного топаза, блестели, и в них чувствовалось желание, вызов, противоборство и любовь. Он шагнул тогда к ней и указательным пальцем провёл по вискам, скулам, и несмело ещё, но целенаправленно опустился к губам.

Доля секунды, мгновенье, и, барьер был преодолён, руша за собой все мыслимые и немыслимые преграды. Резко наклонившись, он впился в эти губы, пробуя и ощущая их на вкус, кусая и надкусывая то, что по праву принадлежало ему. Толерантность к женщине, осознание неприличия? К чёрту всё, ибо перед ним то, что желал он так навязчиво все последние сутки…

Узник, вырвавшись из пелены воспоминаний, едва смог приоткрыть воспаленные усталые глаза, а после не помнил даже, как веки его, налитые свинцом, медленно опустились и он провалился в царство Морфея окончательно и бесповоротно.

А она тоже, еле передвигая от усталости ноги, добрела до широкого их двуспального ложа, и упала замертво, даже не раздеваясь.

Лабиринты их сновидений были закутаны и запутаны – длинные, неизвестные доселе, коридоры как-то странно сменялись тёмными, изрытыми сыростью, туннелями.