Портрет смерти. Холст, кровь

И цвет плаща. Но у Зинки – обычный совковый, а у Эльвирки – из Милана. В темноте, конечно, не поймешь…

Мы постояли для отвода глаз еще несколько минут. Тело унесли. Спустились опера, одарив меня суровыми взглядами. Скорчил надменную мину Максимовский.

– До скорой встречи, капитан, – раскланялся я, а когда он притормозил и вцепился в меня взглядом, быстро оговорился: – Шучу, шучу.

Я проводил Рогачеву до квартиры. Она олимпийским прыжком махнула через место, где лежала покойница, юркнула за дверь.

Я помахал ей и запрыгал по ступеням. Полиция еще не уехала. Она рассаживалась. Я позвонил Варваре с площадки между первым и вторым этажом.

– Бедненький, – печально резюмировала Варвара. – Совсем забыл, что нужно говорить в трубку.

– Прости, забыл анекдот про склероз, – очнулся я. – У тебя все в порядке?

– А у нас пожар на всю деревню? Твой голос дрожит, Андрюша.

– Дрожит, – признался я. – Ты знаешь, как бороться со страхом?

– Знаю, – подумав, ответила Варвара.

 – При помощи более сильного страха.

– Тогда я приеду к тебе?

Она чуть не поперхнулась.

– Ну, знаешь ли… Спасибо, конечно. А за каким, прости меня, хреном?

Полиция еще не расселась по своим «скоростным» отечественным автомобилям. Время было. Я описал ей в двух словах «историю болезни» некой Зиночки и свои подозрения касательно данного убийства.

– Вот такая, понимаешь, загогулина, как говорил наш бывший президент.

– Понятно, – сказала Варвара.

– Понятно? – удивился я.

 – Поздравляю, дорогая. Если тебе все понятно, то психиатрия бессильна. Просыпайся, Варвара, сейчас я к тебе приеду. Кстати, какой твой любимый напиток утром?

Варвара потрясенно молчала.

– Не знаю, Андрюша, – выдавила с трудом. – Зависит от того, нужно ли утром идти на работу. А ты о чем говоришь? Считаешь, что ты уже преодолел… пятипроцентный барьер?

– Говорить будем всю ночь, – пояснил я. – Ладно, Варвара, не парься, кусаться не буду.

В такси, которое я поймал на улице Линейной, не играла психоделическая музыка, но управляла разбитым корытом женщина в кепке.

Она посматривала на меня всю дорогу, рождая во мне чудовищный комплекс сексуальной неполноценности. Глаза ее при этом как-то мистически поблескивали. Я сунул купюру, не глянув на достоинство, взлетел на последний этаж хрущевского дома. Облегченно вздохнул и потянулся к звонку. Сотовый в кармане забился, будто ждал того момента.

Звонила опять Рогачева.