Однажды Трубадур

Пегильян, отложив разговор с хозяином «Кабаньей головы» на утро, отправился спать, его гости отправились восвояси, один лишь Письмецо, явно хвативший лишнего, остался сидеть за столом, уронив голову на руки. Трактир опустел. Гильем, все еще не веря в истинность намерений трубадура, машинально принялся исполнять свои каждодневные обязанности: вымел из-под столов объедки, собрал миски и бокалы – утром он намоет их как следует. Пора было запирать двери. В эту минуту его окликнули.

– Эй, парень, подойди-ка сюда.

 – Гильем оглянулся – это Письмецо, подняв отяжелевшую от выпитого голову, звал его.

– Подойди, пока я еще не уснул. Ну и вино у вас в Каталонии, кровь Господня, – и он с силой протер глаза кулаками. – И зачем я столько выпил? Традиция или дурость?

Гильем присел напротив вчерашнего жоглара.

– Ты и впрямь собрался уйти с мэтром Пегильяном? О, понимаю, сбывшаяся мечта… Уважаю. – Новоиспеченный трубадур икнул. – Тогда прими пару советов. Для начала – не будь таким наивным, братец! Твое счастье, что песня твоя – песня молодого олуха.

А не то мэтр уже завтра спел бы ее во дворце герцога как свою, а так ему, да о зеленом сердце!

Письмецо сидел, выпрямившись, глаза его и блестели, и слипались; Гильем не раз видел таких постояльцев – в полусне, возмущаемом жаждой задушевного разговора, они частенько выбалтывали весьма любопытные вещи.

– А в Омела тебе несладко придется. У тебя отец кто? А там все больше сыночки нищих, но жутко гордых папаш с гербами на пузе.

Ну, к примеру, что ты им возразишь, когда тебя с грязью мешать станут?

– Скажу, что Христос был сыном плотника, а предавший его на распятие Пилат – римским вельможей. – Этот аргумент Гильем слышал однажды от дяди, готовившегося к какому-то диспуту.

– Неплохо, – Письмецо довольно покивал, – неплохо. А драться ты умеешь?

– У меня старший брат и ведьма-сестра.

– Отлично! – Письмецо помолчал, потом попросил – Слушай, дай воды, а? Встать не могу…

Гильем молча сбегал за водой.

Его собеседник надолго припал к кружке, потом вновь заговорил.

– Да нет, мэтр ничего себе. Не жадный. Что сам знает – всему научит. И заработком поделится. Но и отработать тебе придется, и не думай, что только исполнением его драгоценных кансон! Я поначалу и по канату ходил, и прыгал, и всякую похабщину нес, – Письмецо удрученно махнул рукой.

Гильем молчал. О такой цене он не думал.

– Ничего, всему научишься. Только смотри, себя не растеряй.