Харка, сын вождя

Неудивительно, что Старая Антилопа достиг лагеря раньше Четана и Маттотаупа узнал обо всем первым.

– Четан! Кто дал пауни мясо?

– Это тайна.

– Великая Тайна?

– Не знаю.

– И это бизонье мясо?

– Да, это бизонье мясо.

В первый раз за последние дни Харка вдруг остро почувствовал слабость. Бизонье мясо! Убийцы его матери жрут бизонье мясо, так аппетитно пахнущее жареное мясо, мозги, печень! Пьют живительный крепкий бульон! Убийцы!..

– Четан, как ты думаешь, мы нападем на них? Сколько воинов у пауни?

– Почти сотня.

– Сотня!..

Это означало троекратное превосходство.

Четан заторопился. Нужно поскорее сообщить важную новость. Харка пошел вместе с ним в отцовский вигвам.

Маттотаупа велел разжечь посреди вигвама огонь и сидел у очага с Солнечным Дождем. От красноватых бликов костра тени казались еще чернее. Харка проскользнул вглубь вигвама, где сидели Унчида, Шешока, Уинона, Харпстенна и Шонка. Доклад Четана еще больше взволновал его. Он не отрывал глаза от лиц вождей, молча смотревших друг на друга, и чувствовал, что их отчаяние и ожесточение достигли предела и они готовы начать борьбу за пищу, даже невзирая на численное преимущество врага.

Но откуда у пауни взялось мясо, не знали и они. Разведчики сообщили им лишь, что в лагерь пауни с юга пришел отряд воинов, которые несли бизонье мясо, завернутое в шкуры.

– Сыновья Большой Медведицы соберутся на совет, – сказал Маттотаупа, и это означало, что сегодня никаких решений принято не будет, ведь общий совет может быть назначен лишь завтра утром.

Харка, как и другие дети и женщины, лег спать, но уснуть не мог. Как бы ему сейчас пригодился мацавакен! Он один мог бы ночью нагнать страху на сотню вооруженных стрелами пауни! Мацавакен! Эта мысль все настойчивей сверлила его мозг, он уже был не в состоянии думать ни о чем другом.

Наконец он не выдержал и выскользнул из вигвама. Никто, кроме Унчиды, этого не заметил.

Харка подошел к вигваму шамана и остановился.

На длинном шесте перед входом, среди колдовских масок и сушеных звериных шкур, раскачивался мацавакен, который убил его мать и который он добыл в битве, а затем принес в жертву. Он не смел взять его. Он не смел даже думать об этом. Долго он стоял перед шестом и смотрел на мацавакен.

Потом он покинул лагерь, чтобы в темноте, наедине с самим собой, разобраться в своих чувствах. На глазах у дозорных он перешел реку и пошел, мокрый и продрогший, на север.