Любовь в наследство

– Это еще мягко сказано, – с грустью согласился Кавендиш.

Поверенный спускался по лестнице с блестящей кожаной папкой в руке и выглядел очень уставшим.

Ксантия вдруг почувствовала легкое головокружение и, закрыв дверь конторы, прижалась лбом к холодному полированному дереву. Что же произошло? Что скрывал все эти годы Гарет Ллойд? Очевидно, что-то куда более серьезное, чем несчастное детство, но чтобы он – и герцог? Это никак не укладывалось в голове.

Немного подумав, Ксантия решила, что больше знать может ее брат Киран, быстро пересекла комнату, дернула шнурок звонка и начала беспорядочно засовывать в кожаную сумку-мешок то, что лежало на письменном столе, а когда на зов явился молодой клерк, распорядилась:

– Пошлите за моим экипажем.

Я еду на ланч с лордом Ротуэллом.

Глава 2

Габриел, напуганный звуками города: ревом клаксонов, цоканьем копыт, многоголосым шумом толп на улицах, крепко сжимал руку деда, и канючил:

– Деда, я хочу домой.

– Тебе здесь не нравится? – С улыбкой посмотрел на внука дед. – Должно понравиться.

– Здесь так шумно.

– Шумно, потому что это Сити – деловой центр, место, где делаются деньги. Когда-нибудь и ты будешь здесь работать. Как знать – может, станешь банкиром, а? Или брокером? Тебе что больше нравится, Габи?

– Я… пока не знаю, – растерялся мальчик, – но когда стану английским джентльменом, обязательно подумаю.

– Ой ля! – воскликнул дед, подхватив Габриела на руки.

 – Каким глупостям научили тебя эти женщины! Никакая родословная не сделает тебя хорошим и успешным. Надо много трудиться, чтобы чего-то добиться в этой жизни.

Так, с внуком на руках, как часть обезумевшей гудящей толпы, пожилой мужчина перешел улицу.

Мистер Кавендиш прибыл в Селсдон в полдень следующего дня. Герцогиня Уорнем была в розарии, куда отправилась, чтобы хотя бы час провести в одиночестве. В руке она держала корзину для цветов, но после бесцельного часового блуждания среди благоухающих роз всех мыслимых сортов так и не была срезана ни одна.

В голове ее роились разные мысли, но в основном о детях, хотя то и дело она говорила себе, что нельзя жить прошлым. Но здесь, за прочными стенами дома, ее материнское сердце было свободно в проявлении чувств, и она могла без всякого стеснения предаваться горю и оплакивать своих детей.