Счастливчики

Его лицо вытягивается, и мне, дураку, на секунду становится стыдно, но я быстро беру себя в руки.

– Готов идти? – нетерпеливо спрашиваю я. Очень нетерпеливо.

– Ну что ж, в следующий раз, – голос моего отца полон скорби. На фиг эти сопли.

Да, папа, в следующий раз. Конечно. В следующий раз, когда Конор будет здесь, ты, вероятно, запрешься в своей спальне, как обычно. На самом деле, Конор – единственный человек, с которым мой отец, кажется, хочет общаться в тех редких случаях, когда вообще хочет общаться, – они говорят о группе, о том, как тяжело быть музыкантом.

Первые пару лет после того, как папа решил заняться этой чушью как настоящей карьерой, он загонял Конора на кухню каждый раз, когда друг сюда приходил, расспрашивал его об оборудовании и очередной тупой группе, о которой на той неделе писали в журнале. Об этой ерунде, что кажется невероятно важной, когда ты в моем возрасте, но должна значить меньше, чем ничего, когда ты взрослый с двумя детьми и ипотекой. Гребаный стыд.

Именно тогда мама начала так много работать – отчасти потому, что денег стало мало, хотя родители не садились за стол и не обсуждали со мной финансы, но скорее потому, что каждый раз, когда она была рядом с отцом, ее лицо превращалось в маску, а он все говорил, и говорил, и говорил о своей музыке. Я знаю, что папа играл, когда они только начали встречаться в колледже; знаю потому, что много лет назад мать с гордостью мне это сообщила. Но вряд ли она ожидала, что десятилетия спустя отец попытается сделать это своей настоящей профессией.

Этого я не знаю, зато знаю, что теперь не могу определиться, кто больший отстой: папа, который целый день тусуется в пижаме, или мама, которая никогда не бывает дома.

Киваю и дарю папе натянутую улыбку.

– Идем, – говорю я Конору.

Его голова вертится туда-сюда между мной и моим отцом, как будто приятель смотрит теннисный матч, который не знает, как выключить, и когда я обращаюсь к Конору, он буквально спрыгивает со стула.

– Ага. Я готов. Поехали.

– Гвен дома? – Папа все еще пытается со мной общаться. – Я ее не видел.

– Наверху, – указываю я на потолок, как будто могу волшебным образом направить отца туда, подальше от меня. – Мне пора идти.

– Хорошо-хорошо, еще увидимся? Не задерживайся допоздна.

Закатываю глаза, потому что последний раз, когда мои родители действительно беспокоились, во сколько я вернусь домой, был еще в восьмом классе.