Дети Скадарлии. Ясное небо Австралии

А потом нестись уже по своей улице, уводящей вниз и влево, касаться ее стен, держась за них, держаться курса, и вниз-вниз дальше, до самого атриума.

Это любимый маршрут Вукашина за последние несколько месяцев.

С того самого дня, как он оказался у красной выцветшей двери.

Или нет, даже раньше, как Талэйта нашла его и вернула «Небо Австралии».

А, нет! Еще раньше. Когда он забрел впервые в Скадарлию и сел в кафан злого дяди Цурры.

А значит, он должен быть благодарен судьбе за отказ газетных издательств, за подаренную бумагу с вензелями, по которым Талэйта отыскала тощего очкарика, за то, что тот не отказал незнакомке, и выдал ей адрес Вукашина, за то, что она вернула ему его недописанный труд.

Вукашин ускоряется, проносясь мимо плеч прохожих, перепрыгивая через выставленные щиколотки, и огибая острые локти праздных зевак. За его плечами весело подпрыгивают два костыля, больно ударяясь о спину, но бегущий Вукашин только громче от этого сопит, ускоряя свой бег.

Через триста метров улица будет тот самый проулок, в котором действо начнется, а пока Вукашин лишь сожалеет, что солнце сегодня чересчур беспощадно палит.

Музыка, доносящаяся отовсюду, становится все громче, а просветы в толпе шагающих все уже, и вот Вукашин в последний раз взглянув поверх голов на угол заветного поворота, окончательно тонет в воскресном водовороте праздника Скадарлии.

**** **** ****

Ровно в четырнадцать часов, под шум аплодисментов и восторженно-удивленные возгласы на Скадарлийский атриум, с бычьей черной головой впереди выезжает огромная колесница.

Она – в красно-черной мантии, с горящими углями глазами, ведома тремя ходаками позади себя: три фигуры – три грозных силуэта на длинных ногах, в мешковатых костюмах, с закованными в маски лицами управляют дьявольской колесницей на Скадарлийском празднике. Публика застывает в предвкушении.

– Пусти меня, сербский народ! Дорогу дай преданному Богу правителю! – разражается громом одна из фигур. Голос зычно пускается вперед и вверх, так что стая голубей, сидевшая на ветвях сирени, как на балконе в театре, взмывает со своих мест ввысь.

Толпа ропщет, но, кажется, только крепче сжимает ряды. Прохожие начинают перешептываться, а посетители близлежащих кафанов недовольно гудят.

Тем временем начинает литься зловещая музыка, она отовсюду, откуда-то сверху, и, переступая на длинных, как у цапли, ногах, три силуэта приводят в движение зловещую колесницу с бычьей головой, пугая прохожих в первых рядах.