Память

– Ваша история о клонах – чистейший идиотизм, – отрезал Галени, выйдя наконец из задумчивости.

– Она была блестящей, – обиделся Майлз. – Наконец-то мне удалось разделить Нейсмита и Форкосигана. Моя выдумка уничтожила самый опасный аспект всей этой трагикомедии: она отвела внимание от моей злополучной наружности.

– С чего вы взяли, что журналистка поделится своим открытием с цетагандийцами?

– Нас же видели с ней миллионы зрителей, черт подери! Они так или иначе начнут у нее допытываться, кто есть кто.

Майлз вдруг испытал легкий укол страха. Но он быстро успокоился, уверив себя, что цетагандийцы наверняка направят к журналистке какого-нибудь тайного агента. Не может быть, чтобы они просто схватили ее, выпотрошили и прикончили: она все-таки заметная фигура – здесь, на Земле.

– В таком случае почему вы приписали сотворение адмирала Нейсмита цетагандийцам? Одно-то они должны знать наверняка, что они этого не делали.

– Для пущей убедительности, – объяснил Майлз.

– В ваших логических выкладках есть несколько проколов, – усмехнулся Галени. – Хотя не исключено, что эта нелепая история может сослужить вам службу – оказаться полезной для вашего прикрытия. Но мне она ничуть не помогает. Мне будет так же прискорбно узреть труп адмирала Нейсмита, как и бездыханное тело лорда Форкосигана. Несмотря на свои шизоидные наклонности, даже вы не сможете настолько раздвоиться.

– Я не шизоид, – возмущенно возразил Майлз. – Правда, у меня есть склонность к маниакально-депрессивному состоянию, – признался он после некоторого раздумья.

У Галени дернулся краешек рта:

– Познай себя, советовали древние.

– Пытаемся, сэр.

Галени немного поколебался, но потом мудро решил не реагировать. Хмыкнув, он продолжил:

– Хорошо, лейтенант Форкосиган. Я дам вам в качестве охранника сержанта Барта. Но требую, чтобы вы каждые восемь часов докладывали мне по шифрованному комм-каналу.

Майлз, который в эту секунду набрал полные легкие воздуха, готовясь продолжить уговоры, лишился дара речи и едва выговорил:

– О! Спасибо, сэр.

И какого дьявола Галени повернулся на сто восемьдесят градусов? Майлз отдал бы голову на отсечение, лишь бы узнать, что пряталось за этим римским профилем.

Но он поспешил ретироваться, пока Галени не передумал.