На выдохе сна

Все овраги полнились рдяной душистой земляникой, но ярче ягод горели щеки девушки, когда срывал с ее уст парень поцелуй.

– Будешь ли ты всегда целовать меня, жданный мой?

– Буду, люба моя, буду.

Все луга исходили, все стога пересчитали, все ромашки посрывали.

А потом пришла осень с бледными рассветами и холодами-разлучниками. Задышала ледяными туманами, зачастила дождями-кососеями. Раззявили дороги рты лужами черными, а обнаженные поля сиротливо сжались под свинцовым небом.

– Будешь ли ты верен мне, любимый мой? – шепчет девушка в понурившийся сад, но молчит студеная осень.

Одна налившаяся кровью рябина в окошко стучит. Пусти, мол, в дом, не оставь дубеть на ветру.

Прошли дожди частые, и унесли осень на крыльях птицы перелетные, курлыки бродяжные. Подернулись стеклянной дымкой лужи, а бурьян весь поседел и съежился от мороза.

А на Покрова, по первому снегу повез в церковь парень другую невесту. Весело повез, со звоном бубенцов, с песнями и заигрышами.

Цвели цветики, да поблекли, любил молодец красну девицу, да покинул.

Вспыхнуло сердце девушки и сгорело. Белый свет черным пеплом заволокло. Заледенела грудь, да так, что и вздохнуть страшно: того и гляди, треснет лед и разлетятся осколки по полям заиндевевшим, по лесам застывшим.

– Что, доченька, стряслось? Кто, Маринушка, маков цвет с лица твоего стер, кто слезы из глаз выгнал? Чем помочь тебе, серденько мое? Какой наряд сшить, чтоб к лицу был? Какие буски подарить, чтоб шею лебединую опоясать? Какую шубу достать, чтоб плечи бархатные укутать-унежить? Какую песню спеть, чтоб грусть-тоску разогнать?

– Нет, родимая матушка, никто мне теперь не поможет.

Только саван мне к лицу придется, только земля пуховая унежит-укутает, только сон вечный тоску-боль утишит-убаюкает.

– Знаю, знаю, ясная моя ласточка, кто злодей твой, кто предатель-изменщик, что обидел дитятко мое, а сам и в ус не дует. Грех-то в мех, а грешки в мешки, да под лавку. Живет-поживает, и ничего совесть ему не шепчет, не приговаривает.

Ох, взяла бы я его, змееныша, и с живого кожу содрала, а потом в кипятке бы искупала.

Нет, не зря стояла избушка матери с дочерью на отшибе, не зря люди сторонились их и, отойдя, плевались, в лицо кланялись и помалкивали, а за спиной шептались, злобой исходили.

– Ох, опять у Федоры молока полные кадушки. Видно, ходила она росу собирать и на Юрия, и на Ивана. А у нас корова, ну ничего, ну ничегошеньки не дает. Хоть трижды подой, да все тот же удой.