Земля матерей

От зеркала уцелел только осколок, и в отсветах от кафельной плитки отраженное в нем лицо ее сына кажется светло-коричневым. Кофе с обильной порцией сливок. Что ему дала Билли? Бензодиазепин? Снотворное? Ей хотелось бы знать. Она надеется, что таблетки вызовут амнезию, сотрут надпись со школьной доски.

Она растирает своему сыну спину, чтобы его согреть, успокоить: обоим требуется человеческий контакт. Оспина от комбинированной вакцины против кори, эпидемического паротита и краснухи; белая полоска шрама, тянущегося от локтя вверх, который остался после того, как Майлс сломал руку, упав с верхней койки; ямка на подбородке, как у кинозвезды, доставшаяся в наследство от ее отца («Пусть тебе земля будет пухом», – на автопилоте думает она, поскольку не смогла с ним проститься).

Один из миллиона. Нет, не совсем так. Один из миллиона остался в Америке. В остальном мире положение дел получше, но ненамного. Доля выживших меньше одного процента.

Мальчики, оставшиеся в живых. Мы их всех переловим! И сохраним, на веки вечные, навсегда. Гарантии на будущее, Закон о защите мужчин, ради их собственного блага. Ей твердили все это снова и снова. Обязательно добавляя, что это ради их собственного блага. Господи, как же она устала!

– Так, – говорит Коул, стараясь придать голосу жизнерадостные нотки, решимость свинцом сдавила ей грудь.

Она роется в черной спортивной сумке, лежавшей в багажнике машины вместе с водой и канистрой бензина, – всем тем, что необходимо для бегства в первую очередь, – и достает чистую толстовку для себя, а для него – розовую футболку с длинным рукавом, с выцветшей пальмой, украшенной яркими блестками, джинсы в обтяжку с обилием молний и горсть блестящих заколок. Из чего же сделаны наши девчонки? Из пушистых котят и вещей, что блестят.

– Я это не надену, – поднимаясь, протестует Майлс.

– Дружище, я не шучу. – В семье она всегда брала на себя роль плохого полицейского, устанавливая правила и ограничения, хотя быть родителем – это и так сплошная импровизация. – Представь, что это игра в «сладость или гадость», – говорит она, втыкая заколки в его негритянские кудри.

Коул вспоминает курсы, которые прилежно посещала, когда Майлс был еще совсем маленьким: «Белые мамаши: черные кучерявые волосы».