Герцог в сияющих доспехах

Рипли уловил в аромате духов запах бренди. И пусть ум его сейчас работал не так споро, сомнений не было: пьяная невеста собиралась сбежать через окно, – а это уже катастрофа.

– Почему? – спросил Рипли.

– Откуда я знаю почему? Заело, и все, – пробормотала леди. – Я же не плотник, или кто там делает окна, стекольщик?

– Я тоже не мастер по окнам, так что вряд ли сумею помочь, – сказал Рипли.

– Какой зануда. Прекрасная дама в беде, а вы…

Олимпия обернулась к нему и уставилась на узел его галстука, оказавшийся почти на уровне ее глаз, потом сощурилась и подняла взгляд.

Серые глаза за стеклами очков покраснели: похоже, она только что плакала.

Очевидно, Эшмонт сказал или сделал что-то такое, что ее расстроило, но это и неудивительно: язык у него зачастую действовал куда быстрее мозгов. А уж об учтивости или чувстве такта вообще говорить не приходилось.

– Ну и ладно, – сказала Олимпия. – Вы вернулись, вот и хорошо.

– А, так вы меня заметили.

Рипли чувствовал себя странно польщенным: шампанское часто так на него действовало, даже в небольших дозах.

– Еще бы… в вас больше шести футов росту, – сказала леди, запрокидывая голову. – Вы стоите прямо передо мной. Я близорукая, но не слепая же. Даже без очков я вряд ли вас с кем-нибудь спутаю, даже на расстоянии… Вы бы отошли… куда подальше. – Она взмахнула рукой, словно отгоняя муху. – Уходите. Я только хочу глотнуть воздуху. В этом… как его… Кенсингтон-гарденс.

– В свадебном платье, – напомнил Рипли.

– Не могу же я снять его и снова надеть, как плащ. – Она говорила едва ли не по слогам, с исключительным терпением, как обычно что-то объясняют непонятливым детям. – Это очень сложно.

– Там дождь, – спокойно возразил Рипли.

Она отвернулась и уставилась в окно. Дождевые капли сбегали вниз по стеклу извилистыми дорожками.

Леди с королевским достоинством взмахнула рукой, отсылая его прочь, повернулась к окну и опять занялась непослушной задвижкой. На сей раз она поддалась.

Олимпия толкнула створку, открывая окно, и выбралась наружу, в трепещущем облаке кружев и атласа, буркнув уже с улицы:

– Прощайте.

Некоторое время Рипли просто стоял, будто в ступоре.

Она захотела уйти, а он считал недостойным удерживать женщин против их воли. Он мог бы пойти к Эшмонту и сказать, что его невеста пустилась в бега, мог вернуться в гостиную и предупредить кого-нибудь из мужчин ее семьи.

Это не его беда. Это беда Эшмонта.