Садовое кольцо – 2. Прогулки по старой Москве

Рабочие и работницы «Прохоровки» помогли его похоронить. Выполняя его просьбу, мы похоронили его в красной рубахе.

Меня с фабрики выбросили на улицу. Деваться было некуда, и я уехала в деревню. Спустя некоторое время, не знаю от кого, получила 50 рублей денег, поехала в Москву и поступила к старому хозяину Прохорову. Хотя и с трудом, но меня приняли».

А поэтесса Тамара Башмакова посвятила пресненскому расстрелу короткое стихотворение:

Они погибли на рассвете.

Печальный день вставал в огне…

А незадолго перед этим

Дружинник говорил жене:

– Не позабудут наши песни,

И с ними в бой мы шли не зря!

Похорони меня на Пресне

В рубахе красной, как заря.

В Великую Отечественную Трехгорка сделалась одним из наиболее важных объектов для налета вражеской авиации. Один из современников описывал первый налет: «Были сброшены бомбы и на „Трехгорную мануфактуру“. На ее территории загорелись склады, оказались поврежденными некоторые сооружения. Но силы МПВО комбината быстро ликвидировали очаги поражения, и предприятие продолжило работать, выпускать продукцию для фронта».

Увы, этот налет был не единственным. И, к счастью, все они не причинили ощутимого урона.

С годами и десятилетиями история Прохоровской мануфактуры как бы помела свой характер. Ее дореволюционное прошлое все меньше было связано, собственно, с производством, и все больше – с рабочим движением. Поэт В. Семернин посвятил мануфактуре характерное стихотворение:

В тяжкие дни, рабочий,

Верный ищи ответ.

Трудное дело очень —

Правильный дать совет.

Стала родная Пресня

Доброю нам сестрой.

Выстрелом гулким треснул

Старый прогнивший строй.

Власти проклятой царской

Больше доверья нет!

Главное дело стачки —

Это создать Совет.

Павел Антакольский писал в стихотворении «Москва»:

Уже вырастали, плечисты и зорки,

С хорошею памятью, с яростным сердцем,

Наборщики Сытина, парни с «Трехгорки» —

На горе купцам и на страх самодержцам.

Что пело в тебе, и неслось, и боролось,

И гибло на снежном безлюдном просторе?

Как вырвался звонкий мальчишеский голос

Из гула столичных аудиторий?

Свинцовые вьюги тогда пролетали,

Свистя в баррикадах расстреллянной Пресни,

И слово с чужих языков – «пролетарий» —

Тебе обернулось не словом, а песней.

Борис же Пастернак писал в поэме «Девятьсот пятый год»:

В свете зарева

Наспех

У Прохорова на кухне

Двое бороды бреют.

Но делу бритьем не помочь.