Всё имеет свою цену

Как, впрочем, и многого другого, в отношении чего за последнее время неоднократно принимал твердые решения, которые так и не выполнял. Угрызения совести Симонсен давно уже привык откладывать на потом – авось все как-нибудь само собой рассосется.

– Позвонить и сказать, что ты задерживаешься?

В голосе Графини, сидевшей у него за спиной и время от времени бросавшей на него тревожные взгляды, чувствовалась ласковая озабоченность. Главный инспектор ощущал запах ее духов – совсем такой же, как и она сама: свежий, вселяющий оптимизм и настраивающий на позитивный лад.

Себя же между тем он чувствовал чем-то вроде корма для рыб. Так и не дождавшись от него ответа, Графиня продолжила:

– Мы вполне могли бы перенести начало на полчаса – ничего страшного в этом не будет. Ведь не горит же, в самом-то деле?!

– Ничего страшного, пусть, черт возьми, подождут, – злобно прорычал Конрад Симонсен.

– Тоже верно, пусть подождут, им это только на пользу пойдет.

– И что им вздумалось поднимать такую шумиху? Чушь какая-то.

Ведь с самого начала все задумывалось как простое совещание. Как тут прикажешь работать, когда все кому не лень постоянно являются ко мне с разными дурацкими проверками?!

– Что ж, ты прав – это абсолютно недопустимо.

– Да прекрати ты мне поддакивать! Неужели у самой нет никаких оригинальных мыслей на этот счет?

Наступило тягостное молчание. Вовсе ни к чему ему сейчас все эти приторные охи и вздохи – от них лишь острее чувствуешь жалость к самому себе. Внутри у Симонсена все так и кипело от с трудом сдерживаемой ярости из-за полного непонимания, которое, казалось бы, демонстрируют все вокруг.

Он на миг зажмурился и усилием воли взял себя в руки.

– Прости, Графиня. Я не хотел тебя обидеть.

– Все в порядке, знаю. Кроме того, я ведь не какая-то там кисейная барышня.

Умение не ссориться по пустякам относилось к числу ее неоспоримых достоинств. В противном случае все их отношения уже давным-давно бы расстроились. А так они развивались – медленно, осторожно, как у тринадцатилетних подростков, постепенно притирающихся друг к другу.

Маленький шажок навстречу, за ним еще один, еще, и так постоянно.

– Не знаю, сколько раз за последние четыре дня мне приходилось это говорить, – сокрушенно сказал Конрад Симонсен. – Прости, извини, не обижайся! Скоро я готов буду каяться перед каждым, с кем довелось общаться. Вам самим это уже, наверно, противно слышать.

– Не забивай этим голову, Симон. Постарайся сосредоточиться и прийти в себя.