Исчезновение золотой курицы, или Держите меня семеро!

Говорили, его даже лиса сожрать не могла, чуть не потравилась, бедолага, еле оклемалась. Ну и слухи потом нехорошие про него доходили. В общем, один-одинешенек я остался, помирать пора.

И вздохнул душераздирающе.

– Ты вот что, дед, – Волк тоже вздохнул, – собирайся пока, к себе я тебя заберу. Нечего тут тебе мыкаться.

Взгляд старика потеплел, глаза посветлели, даже улыбка появилась.

– Да и неудобно как-то мне, – смутился он. – Я ж, почитай, и имени вашего не знаю.

– Владимир Серый меня зовут, – представился Волк.

 – А это Настя. Ты давай пока котомку свою с пожитками собирай, чуть позже зайду за тобой. Бабку не вернуть, конечно, но хоть поживешь как человек.

Кивнув деду, Баба Яга вышла на улицу, вдохнув всей грудью свежий воздух. Ее прям распирало от злости на царя и всю его политику. Услышав стук двери за спиной, она обернулась.

– Это что же получается – супостат во главе государства нашего стоит! – звенящим от напряжения голосом воскликнула она.

– Тсс! – Волк схватил ее и зажал рот рукой.

 – Ты чего орешь, как оглашенная? Ну супостат, ну сидит во главе. И что? Тебе болото свое не надобно? Этот супостат при власти, а ты никто, девчушка с избушкой. Кто ты против него? Тут не орать надо, а хитростью дело решить, а то опомниться не успеешь, как и тебя и избушку напнут куда подальше, никакие жабы не помогут. Думаешь, царь-то так прост, как кажется? Сам Соловей разбойник у него начсклада, то есть, казначей. А остальные кто? Сплошь известные лица.

– Да я и Соловья в жабу! И остальных! – избавившись от руки Волка, зло сплюнула Баба Яга.

– Я ж говорю, владелицей жабьего хора тебе быть, Настя! – усмехнулся Вова. – Но потом. Сейчас давай решим проблему с жильем твоим, потом уже будем думать о государственном перевороте. Дела надо последовательно решать.

Оглянувшись на покосившуюся лачугу, Баба Яга опять вздохнула.

– Я б придушила всех этих…

– Непременно, голуба моя! Непременно. А я тебе помогу с этим.

Но попозже.

Сузив глаза, девушка взглянула на спутника. Тот стоял, небрежно сунув руки в карманы, пожевывал травинку в углу рта и оглядывал длинную улицу, простиравшуюся в обе стороны. Дома здесь были сплошь бедняцкие, полуголые ребятишки до пяти лет сновали в пыли, кто в рубашонках до живота, а кто и вовсе голышом, чумазые, загорелые, сами себе предоставленные. Дети постарше уже работали наравне с родителями, их было не видать, как и самих взрослых.