Заброшенное село. Ночь

Дался мне этот… придурок, в кого он только уродился».

Михаил знал, в кого. Как-то попалась на глаза фотография, он в первую секунду подумал, что это он сам в детстве, и только потом сообразил, что фотография цветная. И новая. Поразился тогда сходству и больше глупых упрёков жене не бросал.

И поплёлся туда, к сельчанам. На тротуар ступил смело, знал, что ничего не случится. Оно и не случилось.

Жители Ольховки подступили ближе. Люди как люди, не скажешь даже… Вперёд вышел староста и спросил:

– Согласен?

Михаил вздохнул и обратился к ольховцам:

– Вы ответьте, люди добрые, а то я чего-то не разумею.

Сын мой вам на что?

Из толпы, из тьмы донёсся женский голос, грудной, переливчатый, необыкновенно красивый:

– Нам бы ребёночка… Мальчишечку бы нам…

Толпа шевельнулась, вздохнула, и таким холодом понесло от неё, что Михаила снова охватил болезненный озноб. Замогильное население расступилось, пропуская вперёд маленькую девочку с куклой в руках. Девочка не стала ничего говорить, только смотрела ясными, чистыми глазами.

Отражались бы облака в таких глазах, если бы они, облака, были. А кукла на руках та самая, знакомая, и по-прежнему голышом. «Ребёночка им, нежити этой, – озлобился Михаил. – Обойдётесь. Совесть потом жизни не даст. Да и жаль дурака, он же не виноват, что мамаша-курица имя ему дурацкое отвесила». Имя тут ни при чём, – взвизгнуло пилой где-то на задворках.

Как же сквозь строй прорваться? Он оглядел потусторонних жителей, бросил взгляд за спину – там тоже маячили фигуры, и задрал голову.

Вместо неба чернела бездна, и придвинулась она к самой земле, густая, без единого проблеска, плотная, словно крышка гроба. Михаил прислушался к себе. Озноб так и бьёт, руки-ноги ватные, горло горит, нос заложен, да ещё и одежда насквозь мокрая. Хотя нет, изнутри она уже подсохла, та, что на теле. Да и верхняя уже далеко не «насквозь».

Михаил стянул куртку. Сельчане помалкивали, ждали.

– К смерти готовишься, что ли, чудной человек? – участливо поинтересовался староста, фашист недобитый.

«Мысли ты читать всё-таки не умеешь», – подумал Михаил с некоторым удовлетворением. Куртку он зажал промеж ног, через голову стянул рубашку и остался в майке. А рубашку поджёг зажигалкой.

Нежить с дружным вздохом отпрянула. Долетел насмешливый возглас Петровича:

– Надолго ль хватит?

Сзади затявкала игрушечкая собачка, стала бросаться.