Заброшенное село. Ночь

Ерунда какая-то.

– Молодёжь нынче хлипкая пошла.

– Сорок три годочка.

– Зелёный ещё, – Петрович присел на корточки, открыл дверцу печки и чиркнул спичкой. – Вот поживи с моё…

Оказывается, печь была готова к растопке, кто бы мог подумать! Дрова затрещали очень даже весело, и дымом не пахло. Михаил ощущал несказанное облегчение. Уже и не верилось, что несколько минут назад с ним происходило нечто из ряда вон.

– А вам сколько, Петрович?

– Мне-то? Много. Очень много.

Огонь из печи осветил обыкновенное лицо пожилого человека.

Петрович снял с плешивой головы кепку, буднично пригладил остатки волос, потом прикрыл дверцу печи и спросил:

– Надолго к нам?

– Утром уйду, – удивился вопросу Михаил. Конечности его снова налились тяжестью, глаза слипались, и в них немилосердно щипало.

– А то оставайся.

– Где оставаться? В Ольховке? Да ну?

– А зачем куда-то ходить? Будешь здесь, с нами.

– Разве тут ещё живёт кто-то?

– Мы живём, куда ж деваться-то.

– А как до города добираетесь? Дороги-то нет!

– А на что нам город? Нам и здесь хорошо.

Чего тебе идти, оставайся. Тут хорошо, лес кругом, свежий воздух. В городе такого воздуха нету, верно?

Староста заброшенной Ольховки тихонько засмеялся, глядя на гостя. В глазах отсвечивало пламя, видневшееся за дверцей печи. Михаил вроде и задрёмывал, но что-то мешало заснуть окончательно. Видать, история с игрушками и халатом взбудоражила. Помнится, когда у Вадика был жар, он рассердился на собственные волосы, схватил ножницы и отчекрыжил себе чёлку, и лицо у него было очень злое.

А у Михаила, похоже, сейчас тоже температура, мало ли что привидеться может.

– Выбор-то у тебя всегда есть, – говорил между тем Петрович, неторопливо говорил, негромко. – Можешь остаться, охота тебе возвращаться к жене и сыну. Они давно уже отдельно от тебя живут, своя жизнь у них.

Слова по капле доходили до гостя, и так же медленно отпускала дремота.

– Отдельно?

– Отдельно, да. Ты же сам от них отделился. Ты сам по себе, они сами по себе.

А жену ты любишь, этого не отнять. Бесишься, что она сына любит без памяти. Ревнуешь! Так ведь она мать. Было бы странно, если бы она чадо своё не любила, и такие мамаши есть. Их всё больше, таких мамаш. Ты вот, папаша, сына своего отчего не жалуешь? Это же твой сын, плоть от плоти, и ты это знаешь. Алёнка твоя подолом не трясла и не трясёт, ты бы такую в жёны не взял. Ты ведь мужик основательный, даже расчётливый, я бы сказал.

– Имя… – пробормотал Михаил.