Матрёшкино счастье

Я тебе сейчас всё скажу.

Она собралась с мыслями и как на духу выдала:

– Завтра у меня аборт. И не говори мне ничего!

Катя охнула: неожиданно! – и действительно ничего не сказала, переваривала информацию. Потом растеряно промямлила:

– А я и не говорю ничего… Видишь – молчу…

– Вот и молчи!

– Так я и молчу… А чего ревёшь опять?

– А то!

– Мотя! Матрёна!

– Ну чего?! – так и не дотянувшись до салфетки, она утирала слёзы прямо рукавом, – а ведь всегда считалась аккуратисткой!

– Ты мне скажи только: кто?

– Да не знаю я, кто! Мальчик или девочка!

– Да я не об этом! Отец кто?

– Кто-кто! Никто! Нет никакого отца! Ни при чём отец: нет ребёнка – нет и отца.

А ребёнка считай, что нет. Скоро уже… Завтра…

Катерина наморщила лоб:

– Погоди, погоди, я просто понять пытаюсь, а не то что из любопытства. Конечно, твоё дело, не хочешь – не говори, но… это не Пётр?

– Ты что?! Как можно?! Петя теперь чужой муж, а я в чужую семью не полезу, у меня, знаешь ли, принципы!

– Ну-ну, – усмехнулась Катерина.

Знала она эти принципы, помнила кое-что из Мотиной биографии, но тема эта была сегодня под запретом, и она прикусила язык. Чтобы не молчать, поинтересовалась:

– Ты сама-то как? Тошнит тебя?

Марина как будто удивилась:

– Ты знаешь, нет. Почти совсем. Пару раз всего и было-то.

Всё-таки благотворно на неё действовала старая подруга. Выговорившись, она неожиданно успокоилась, достала зеркальце, пудреницу, поколдовала над лицом – и стала прежней Мариной. Красивая, деловая и даже вполне себе молодая, если посадить спиной к окну.

Катерина исподволь, с новым интересом разглядывала её.

– Надо же, залетела на старости лет. А ведь тебе идёт! То-то я смотрю, ты прямо помолодела. А срок какой? – деловито осведомилась она.

Марина сердито вскинулась:

– Да куда там, «помолодела», не смеши меня! А срок критический, Катюш. Десять-одиннадцать недель, тянуть некуда.

– Да, дела… А что мама говорит?

– А что мама? Куда, говорит, тебе рожать в таком возрасте.

– Понятно. Так ты из-за этого хандришь? Из-за этого и «жизнь не удалась», и «не нужна никому», и «веник в углу»?

– А ты бы не хандрила? Думаешь, приятно самой под нож подставляться? Думаешь, я не понимаю, что аборт – это убийство, и всё такое…

Катя вздохнула.

– И я бы хандрила, как же без этого… Но, знаешь, не ты первая, не ты последняя, все мы через это проходили. Кстати, это не больно сейчас, укольчик в вену – и всего делов, не то что раньше.