Когда овцы станут волками

Соблазн… надо выплеснуть все наружу, открыть рот, чтобы черная жижа вырвалась прочь… Он, ведь, обещал… обещал не забывать, а теперь…

– Я… я знал ее.

– Кого? – Денисов хмурится, не понимает.

– Ту… девушку, – огненный стыд приливает к щекам.

– Убитую?

– Да. Знал Лизу. Я… просто я… думал, что… она… думал, что уехала в Китай… всегда же говорила… а потом… я… потом я забыл ее…

Горечь поднимается по пищеводу, заполняет рот… Слова все портят, ничего ими невозможно передать, сказать, определить.

Чувства совсем другие… все другое, все было не так… но как, тогда? этого невозможно высказать, потому что слова грубы, неповоротливы. Разве можно выразить ими забытье, потерю, дрожащий воздух вокруг, угасший свет Лизы, доносящийся из глубин веков?

Денисов выпячивает пухлые губы.

– Вот, получается, как, – замолкает, впервые за три месяца не может найти, что сказать.

Фролов не отпускает воротник пальто, прижимает его к груди.

– Я… во всем виноват.

– Не говори ерунду. Если бы ты знал, то…

– Должен был знать.

– Ничего ты не должен… Перестань. Ты… был с ней близок, так?

– Мы… давно познакомились. Дружили… около… больше трех лет, пока она… просто… не исчезла, – перед глазами Фролова проносятся два года утомительной, самозабвенной пустоты. – У меня больше… никогда больше не было друзей. Только она. А я… все забыл… Просто вычеркнул ее из памяти.

– Ты знаешь, как это происходит. Нейрогаз. Не надо винить себя.

Может… слушай, может, передадим это дело… кто быстро найдет убийцу… Рыжему? Если ты не… Я скажу ему, чтобы он этим занялся.

– Нет, – Фролов отрицательно качает головой… в нем ширится чувство вины, горит желание выследить убийцу. Как он может поступить по-другому? Проще умереть, чем отступить.

Денисов крепко затягивается, потом выпускает слоистый дым в густой воздух.

– Уверен?

Фролов молчит. Ветер стихает. Ливень густеет. Бьет по прозрачному навесу.

Сильнее. Сильнее. Мысли темны и безрадостны.

– Тогда, – говорит Денисов, – уверен, к вечеру мы его поймаем. Ты в порядке?

– У меня… у меня нет другого выхода…

Издалека кажется, что баржа огромна. Иллюзия, порожденная игрой светотени, мокрой набережной, вывесок, дополненной реальности, всплесков рассветной активности города. Но теперь, когда судно подобралось ближе к набережной, Фролов видит, что оно не длиннее вагона монорельса.