И следом за мною исчезнешь в тени. Рассказы

– Этого мне неизвестно, господин… Знаю только, что этот Великий каратель унёс вас…

– Потому что Великий отец добр и справедлив. И я не стану следовать тёмный природе своих предков.

– Но ваша жизнь превратится в страдание, господин!..

– Пусть. Так я заплачу за грехи своего рода. И не смей более говорить со мной об этом!

Альтци оказался очень хорошим слугой. С той ночи он неизменно молчал.

Единственным, что он позволил, видя, как страдает господин от обычной пищи Ордена, это предложить ему хотя бы сырое коровье мясо с кровью.

Деметреш пошёл на такую уступку, чтобы быть в состоянии продолжать дело Великого отца.

Деметреш был не дурак. Он ясно осознавал, насколько изменился и где пролегла грань между ним и обычными людьми. Всеми людьми.

Он выдрессировал сам себя, приучил общаться с людьми как они общаются друг с другом. И все же человек оставался для него объектом непостижимого, запретного желания…

5

Крепостные стены вросли в город как железное кольцо – в плоть дерева.

Какие-то их части сделались частями новых построек, какие-то – жилыми домами, а одна из старых коренастых башен – таверной.

Она стояла, чуть накренившись, словно прилегла на крутой холм, на вершине которого рос старый дуб. И с холма, и с башни открывался прекрасный вид на окрестности, за что таверну-в-башне так полюбили художники. Собирались здесь и студенты, и любители древности.

Но циркачи!.. Это было слишком.

Даже для дня Ткачих судьбы, когда люди особенно любят пробовать их полотно на прочность.

Перед отрядом всадников Ордена, возглавляемом Деметрешем, почтительно и благоговейно расступались, а возле самой таверны часть толпы и вовсе пустилась наутек. Даже кто-то из циркачей. Но чего же эти глупцы ожидали, придя в город?

– Именем светлых богов остановитесь! Немедленно! – приказал Деметреш.

И те, кто не успел разбежаться, замерли. Даже юноша на натянутом между бойницей старой башни и дубом канате. С пылающим с обоих концов шестом в руках.

Смуглый юноша, лет семнадцати, с волнистыми волосами, схваченными на затылке, весь в черном, единственная яркая метка – алое бархатное сердце, неровно вырезанное и заплаткой нашитое на левую часть груди.

Он стоял, держа в руках пылающий шест, наслаждаясь изумлением всех, даже братьев Ордена, замерших и взирающих на него. Стоял, словно посреди улицы, нимало не беспокоясь, хотя расстояние его от земли отделяло немалое – должно быть, в два его роста.