Богиня тьмы Никта. Мифы и легенды

Но от бессильной ярости она не удержалась и вцепилась в сестру

– Дура, какая же ты дура, – кричала Апата, пытаясь оторваться от нее, – разве я не пыталась все время спасти тебя от него? А он разве не смеялся, не издевался над тобой? Он ненавидит тебя, и так будет всегда, какой бы гнев ты не обрушила на мою голову, не я повинна в твоих бедах. О чем бы ты ни думала, все будет так, как я тебе говорю. С тобой он был год, а со мной только час, но тебе только в этот час и было спокойно.

В воздухе повисла тишина.

После этих обличительных слов Лиса отступила от сестры, руки ее ослабли и отпустили одежды, в которые она яростно вцепилась.

– Они все меня ненавидят, даже моя родная сестра, – говорила она.

Что же оставалось бедняжке? Только рыдания, переходящие в истерику.

Как все горько и печально было в ее жизни. Ничего не могла она с собой поделать, отчаянью не было предела. Лиса завидовала всем, против кого так яростно выступала.

– Я не могу любить, и страсть моя скорее всего только болезнь.

Но разве она не способна все изменить в своей судьбе? Разве у нее не осталось на это времени?

Оставалось только стереть слезы и начать себя успокаивать. Но покоя все равно не наступило.

№№№№№№№№№

А на беднягу царя в тот час снова нашло затмение. Он забыл то, что было, начал все путать, сбиваться с пути. Он тут же куда-то убежал, появился перед нимфами. И они удивленно на него взирали.

– Что вы так на меня смотрите, – набросился он на улыбавшихся и что-то лепечущих девиц.

– Я обманул даже Зевса и пробрался в покои к Гере, – говорил он сердито. Это Апата в меня влюбленная, помогла мне открыть все запоры и замки. Потом я усыпил строптивых рабынь, и всех сторожей, ее окружавших.

Нимфы удивленно слушали, они даже не знали, чему верить. Но как твердо и убедительно звучал его голос. Кажется, царь Искорифан был не в своем уме, он точно не имел понятия о том, что творил после столкновения с двумя сестрами, или богини тьмы окончательно лишили его рассудка? Но исчезли вдруг и робость и гнев.

– Я был соперником Зевса, – все громче кричал он, так что слышали все, кто не были глухи.

И никто не смог бы его остановить, даже если бы и захотел.

– Тогда мне не был ведом страх, – говорил он сердито.

Обо всем забыв, он снова и снова повторял то, о чем страшно было бы даже грозному Аиду поведать этому миру. Только появление Апатии могло что-то прояснить.