Тайна «Лунной сонаты». Пленники любви

Ведь еще недавно он мыслил себя то Данте, то Фаустом, а что если ему выпала судьба царя Эдипа? Все, что угодно, только не это…

№№№№№№№

А потом нахлынуло чувство вины, герцог был почти уверен, что не неизвестный граф, а он сам убил собственного внука, равнодушием, безразличием, невниманием.

Если бы он был рядом и знал, что там происходит, разве допустил бы он эту проклятую дуэль? И как мог он бросить пылкого и заносчивого мальчишку одного, в мире, где опасность ему грозила на каждом шагу. Разве не предвидел он такого конца, а если не задумывался об этом, то он равнодушный, бессердечный болван.

И справедливо то, что все это на него обрушилось.

Может быть, судьба посылает ему одну смерть за другой и отдаляет его собственный конец, потому что хочет ему показать, как ничтожен и мелок сам он в этом мире. Он все еще не исполнил своего предназначения, ради которого и пришел в этот мир.

Мысли Старика обратились к Жаклин. Этот человек сказал, что она убита горем. Они с детства с Сержем были всегда вместе, они не могли друг без друга прожить и дня.

Как же может она оставаться совсем одна в холодном и жутком мире? Что произошло перед дуэлью с ними со всеми? Кто затеял ссору и почему? Он всегда был исполнен величайшего презрения к тому выяснению отношений, не потому что трусил или боялся смерти, герцог глубоко презирал тех, кто так пытался высказать свою храбрость. Много ли стоят те, кто при первом удобном и неудобном случае хватаются за оружие, и ничто не может их больше остановить, словно не обойтись без того, чтобы убить кого-то, самому лишиться жизни.

Они так тупы и никчемны, что и заслуживали только презрения, которым он щедро одаривал невольников чести. Даже чтобы расправиться с любым из них Старик не стал бы руки марать, – пусть живут и торгуют своими грязными и мелкими душонками.

Наверное, за такое презрение они ему и отомстили, не сразу, но теперь, когда сознавать это особенно больно, почти невыносимо. А тогда, сколько раз смеялся он им в лицо, при любой попытке толкнуть его на что-то подобное.

Герцог пропускал мимо ушей все их обвинения в трусости и прочую дребедень, не потому что боялся смерти – он скорее искал ее, он боялся жертв и скелетов в шкафу, и призраков, которые потом не оставят в покое.

Ему было глубоко безразлично это общество, к которому он имел несчастие принадлежать. Даже угроза, что перед ним закроются двери всех домов, где он изредка бывал в свое время, не смогла его тогда остановить.