Стокгольмский калейдоскоп

Как хорошо, что у меня есть двоюродный брат! Как хорошо, что я не одинока и могу опереться на его надёжное плечо.

Через месяц после того разговора я уже оформляла визу, и через два месяца отправилась в Стокгольм.

***

И вот, по воле Вероники, а по-семейному Ники, я в стокгольмском аэропорту Орландо. После моргающей, бормочущей и бьющей по глазам рекламы в Шереметьево его голые стены с чёткими указателями оказались первым приятным впечатлением. Полупустые залы и отсутствие московской сутолоки даже удивили.

А тоже ведь столица!

За окном автобуса такой же снежный пейзаж, как и под Москвой. Но вот замелькали заснеженные скалы с корявыми сосёнками и берёзками, и я ощутила себя, наконец, на скандинавской земле.

Чем дальше от Орландо удалялись мы с Никой, тем меньше встречалось людей. В пригородах ни души. Машины только на автостоянках. Замершие на праздники заводы. На одном заборе по-шведски написано от руки: "За социализмом – будущее". Интересно, что представляет собой шведский социализм, плавно выросший из капитализма без революций и потрясений?

Пригороды незаметно перешли в один большой жилой массив.

Скромные домики, домики и домики. Ника называла их виллами. Они выглядели в основном, как наши дачки восьмидесятых годов с ломаными крышами. Надо полагать, на подобной вилле однажды поселилась Пеппи Длинныйчулок.

Вот он, Стокгольм двадцать пятого декабря. Пустые тротуары, пустынно, куда ни глянь, словно после нейтронной бомбы. Изредка проезжает по одной машине и ещё реже, словно летучие голландцы, проплывают пустые автобусы-гармошки.

В наших городах, за исключением Москвы, такие монстры давно перевелись. Их заменили юркие газели да тесные пазики.

Выйдя из автобуса, в котором всё же было несколько человек, мы оказались в абсолютно безжизненном городе. По переменке мы тащили за собой чемодан, и его ролики в тишине прямо-таки громыхали по брусчатке, посыпанной битым гранитом.

Из широченных окон Никиной квартиры на девятом этаже я пыталась наблюдать за жизнью Стокгольма, но почти никакой жизни так и не увидела ни двадцать пятого декабря, ни двадцать шестого, ни позже.

И вдруг в новогоднюю ночь вся панорама, доступная глазу на десятки километров, расцветилась фейерверками. Часов в десять вечера, словно сказочные тролли вылезли из гранитных скал, устроили фейерверки чуть ли не на каждой вилле в течение четырёх часов, и снова спрятались под толщей гранита.