Фанера над Парижем

– Нас двое, – спокойно напомнила я, подходя к туалетному столику и с интересом изучая косметику: длинный ряд флаконов, выстроившихся у зеркала. Я выбрала самые дорогие духи, приоткрыла хрустальную крышечку, понюхала терпкий аромат и спросила:

– Не возражаешь?

Леля застыла с каменным лицом.

– Спасибо, – сказала я, щедро орошая себя духами. – Ты права, мне показалось. Здесь действительно никого нет, но что, голубушка, с тобой творится? Как странно твое поведение.

Леля мгновенно взяла себя в руки, натянула на лицо маску невозмутимости, грациозным движением забрала из моих рук флакон, тоже оросила себя духами и вальяжно произнесла:

– Ерунда, критические дни, вот нервишки и пошаливают, а в целом я спокойна, как слон.

Едва она успела это сказать, как зазвонил телефон, стоящий здесь же, на туалетном столике. Леля, подпрыгнув, взвизгнула так, что и меня будто током прошило. Флакон выпал из ее рук, но не разбился, а покатился по пышному ковру, извергая удушливый аромат.

– Черт возьми, – рассердилась я, – ты кого угодно доведешь до истерики.

Леля же не слышала ничего, она дикими глазами смотрела на аппарат и пятилась от меня, как от гремучей змеи, приговаривая:

– Нет, нет, нет…

– Что «нет»? – сказала я и подняла трубку. Это был приятный мужской голос, очень низкий, волнующий, с обвораживающей хрипотцой.

Век бы с таким болтала.

– Ты надумала, детка? – спросил голос. – Времени осталось немного.

– Сколько? – спросила я, и в трубке сейчас же раздались гудки.

Вслед за этим что-то мягко шлепнулось на ковер – это была Леля.

– Все ясно, – сказала я и отправилась в ванную.

Там я набрала полный стакан холодной воды, которую и вылила на ее голову. Бедняжка открыла глаза и жалобно посмотрела на меня.

– Как ты себя чувствуешь? – взволнованно спросила я.

– Нормально, говорю же, критические дни, – ответила Леля и бодро вскочила на ноги. – Кто это был? – делая вид, что ничего не произошло, равнодушно поинтересовалась она.

Что ж, я ответила.

– Преступник, который похитил твоего мужа, – сказала я и на всякий случай поддержала Лелю: вдруг ей опять приспичит падать в обморок.

Не приспичило. На этот раз Леля не упала. Ее красивую мордашку исказила гримаса плача, хотя Леля с ним явно боролась. Но как ей ни хотелось сохранить спокойствие, рыдания рвались и вырвались-таки наружу. Леля упала на кровать и разразилась таким заразительным плачем, что я едва к ней не присоединилась.