Пусти козла в огород

Но как нежен его голос!

Или показалось?

На всякий случай я зарыдала с утроенным вдохновением. Заикаясь, ответила:

– Н-ничего.

– Я сейчас же к тебе еду, – сказал он и повесил трубку.

Он ко мне едет? Не поняла. Он ко мне едет?

Он ко мне едет.

Вихрем вынесло меня с кровати. Душ, побольше косметики на лицо, на волосы побольше пенки, платье! Новое платье! Нет, лучше костюм. Костюм меня стройнит. И туфли-лодочки на шпильках. К черту эти модные каблуки, на которых женщина выглядит клоуном! Да, лодочки и духи! Любимые духи Евгения.

Откуда он звонил? Судя по позднему времени, с работы. Тогда я успею, встречу его неотразимой!

С этой мыслью я заметалась по квартире, пытаясь двигаться сразу во всех направлениях. В ванную, там духи, нет, в спальню, там костюм, нет, туфли в тумбочке в прихожей…

В результате Евгений застал меня в банном халате с мокрыми волосами, без духов, без пенки, без каблуков и косметики. Я стояла в шлепанцах, жалкая, как мокрая курица, недоуменно смотрела на него и молчала.

Впрочем, из меня рвался вопль:

– Ты?! Ты?!

Но его никто не услышал. Даже я. Видимо, вопль застрял где-то на пути к горлу.

– Почему ты плакала? – спросил Евгений, делая смелый шаг через порог моей квартиры.

– Потому… Потому…

Я растерялась, не зная, что сказать. Как умная женщина, я не привыкла говорить правду. Правда не украшает женщин и портит мужчин, а я Евгению зла не желаю.

– Соня, милая, почему ты плакала?

Нежность! Нежность в его голосе!

Я глянула на часы: десять вечера, а он у меня, он не у Юльки.

Ха-ха, будет скандал! Но какой будет скандал, если он вообще к ней не вернется!

И я снова заплакала. Безутешно. Евгений обнял меня (оказывается, это совсем просто – у Юльки мужа уводить!), прижал мою голову к своей груди, принялся бормотать ласковые слова, успокаивать как ребенка.

– Ну-ну-ну, – приговаривал он, – не будем плакать, плакать не будем, соленые слезки, – и так далее и тому подобное.

Когда так успокаивают, готова плакать хоть всю жизнь. В этот же вечер решила плакать до утра, лишь бы Женька никуда не ушел. Однако он уходить и не собирался, все тискал меня и тискал под марку сочувствия моему необъяснимому, но безутешному горю.

Я рыдала не просто так, а с большой пользой: ломала голову, что бы это все могло значить, а так же как повернуть все это себе на пользу.

«Он меня любит? – гадала я.