Ты маньячка, я маньяк, или А пес его знает

Аромат сыра и лука распространялся такой, что даже пес взволновался. Однако, не слишком – носом повел и опять задремал.

«Конечно, – вдруг обиделась на него Евдокия, – слопал рыбку мою, барашка, попробуй теперь пиццей его удиви, а я рада была бы и пицце. Даже корочке хлеба была бы рада, да какой там…»

Впрочем, тут же она и порадовалась: «Слава те, господи, что не разоблачили меня и тебя, бродяга. Леня, бедный, сойдет с ума, если увидит, кто с нами едет».

Но радость Евдокии была преждевременна, как выяснилось чуть позже.

Леонид Павлович вдруг спросил:

– Почему ты все время оглядываешься?

Евдокия подпрыгнула, фальшиво икнула и зарделась:

– Я оглядываюсь? Тебе показалось.

– Ну да, по-твоему я дурак и слепой, – проворчал Лагутин и сам оглянулся, но пса не заметил. – И что она там нашла? – поинтересовался он незнамо у кого. – Все оглядывается и оглядывается. Вертлявая ты девчонка, вот-вот себе шею свернешь.

– Да нет же, нет, это не так, – стояла на своем Евдокия.

 – Может однажды назад поглядела, а ты уже сразу рад и придраться.

Леонид Павлович опять оглянулся.

– Вот, сам и оглядываешься, – надувая губы, констатировала она.

– Да, я смотрю хорошо ли ты повесила мой новый костюм.

Евдокия насторожилась:

– А в чем дело?

– Утром он мне пригодится. Я в нем на работу пойду. Важная встреча на завтра у меня запланирована; не хотелось бы, чтобы помялся мой новый костюм.

Она удивилась:

– Да у тебя же костюмов тьма! Именно этот понадобился?

– Да, именно этот.

Уж мне виднее.

– Тогда и не говори, что капризная я.

– Зачем? Об этом и так все знают. Из-за чего, по-твоему, мы так припозднились? Да-аа. Придется нам ехать ночью, – сердито пробурчал Леонид Павлович, бросая озабоченный взгляд на «брегет» – наследство от деда.

Часы утверждали, что вечер поздний, однако было еще светло. Остывающее солнце торопливо уносило гаснущие лучи за горы, но сумерки создавались пока лишь листвой деревьев, раскинувшихся пышными кронами над петляющей лентой дороги.

Казалось, день продолжается, тем ни менее близилась черная южная ночь. Солнце еще разбрызгивало свои, спешащие на запад лучи, то тут то там, но из горных лесов уже выползал влажный таинственный холодок.

Этот холодок наполнил вдруг Евдокию плохими предчувствиями.

«Зачем я Ленечку злю? – ежась, удивилась она. – Зачем придираюсь? Надо мне паинькой быть».