Двое под звездным ливнем

Самой молчаливой за столом была Феня. Она задумчиво крошила в пальцах печенье и казалась весьма далекой от обсуждаемых проблем. На нее исподтишка посматривал худощавый юноша- одноклассник Егор Рындин, отзывавшийся по школьной привычке на клички Горын или Горыныч. Парень с нетерпением ждал момента, когда вся эта «лабуда» про назначение закончится, и ему предоставят слово. В нагрудном кармане его рубашки лежал сложенный вчетверо тетрадный листок со стихами.

Он сочинил их позапрошлой ночью, легко, в один присест.

Строчки сами ложились на бумагу. Он едва поспевал за мыслью, прущей из него, как струя воды из колонки – мощно, обжигающе, неотвратимо. Стихи были о ней, девчонке, сидящей сейчас напротив и с отсутствующим видом ломающей печенье. Чего стоила только одна, первая строка!

Ты моя вековая боль,

солнце мое и отрада…

Бросив очередной взгляд на свою «отраду», Егор с горечью заметил, что она смотрит на Костю. И смотрит нехорошо – призывно и жадно. Конечно же, эти эпитеты в Егорову голову не пришли, но взгляд Фени ему не понравился.

За всей честной компанией с профессиональным интересом наблюдала Клена. Ей, как человеку, находящемуся на особом положении, травмированному, к тому же новичку, оборудовали удобное сиденье. Из старой раскладушки сделали нечто, похожее на кресло. В ход при этом пошли матрас, пара подушек и шерстяной плед.

Разомлев от хозяйской заботы, чая и тишины деревенского вечера, Клена отдыхала и не лезла в разговор, ограничиваясь короткими фразами и междометиями.

Улыбаясь одними глазами, она слушала и мысленно составляла краткие характеристики членам клуба, удивлялась порой начитанности бухгалтера, молодой наивности Анны Алексеевны, природной сметливости Димыча.

Над юнцами же Клена грустно посмеивалась: молодо- зелено, все еще впереди – разочарования, разлуки, одиночество.

А любовь? Да, похоже, и неразделенная любовь. Но не впереди, а прямо здесь и сейчас. Бедолаги!

– И все же литература должна служить правде и справедливости, должна защищать маленького человека! – почти кричал Димыч, нервно помешивая ложкой в стакане.

– Да ничего она не должна, – морщился, словно от зубной боли, Рыжков. – Это сфера самовыражения творца – ни больше и не меньше. А то привыкли, понимаешь, ко всякому там идейному содержанию и положительным героям. Художник нам показывает, повествует, а не поучает, понял? Не нужны нам его нотации…

– А что нам нужно? – сощурился Димыч.