Невеста на час

Отвечает односложно: да или нет. По ночам книжки читает, а утром не добудишься.

– Переходный возраст.

– Так оно, конечно… Света, что у вас произошло? Мне Яна рассказала, правда, очень скупо… Мне кажется, она очень переживает из-за вас, но в силу возраста, переходного, как ты говоришь, стесняется проявлять чувства. Или ей стыдно говорить о каких-то вещах, которые не для детского сознания… Ну ты понимаешь…

– Я понимаю. Да, мы по-идиотски себя вели, вернее, это я… Не надо было при девочке… Но, поймите, Ангелина Юрьевна, как можно контролировать свое поведение и слова, когда такое… Когда так больно…

Сдерживать эмоции не хватило воли, и Светлана зарыдала, упав на сложенные руки.

Свекровь не шелохнулась и не произнесла ни слова, так и сидела, застыв каменным изваянием, пока невестка не успокоилась.

– Ты подозреваешь его в измене? – спокойным голосом, в котором Светлане слышались скептические нотки, спросила Ангелина Юрьевна.

– А в чем, по-вашему, я должна его подозревать? – с вызовом крикнула невестка.

 – Ведь я его с поличным поймала!

– Даже так? – не поверила свекровь.

– Именно так! Он предпочел мне свою пациентку, совсем еще девчонку, чуть старше нашей Яны. Причем развратничал прямо в кабинете, в рабочее время! Скажите, это совместимо с врачебной этикой?

– Если это было именно так, как ты описала, то, конечно, несовместимо. Но ведь у вас до сих пор были нормальные отношения. За пятнадцать лет ты ни разу не обмолвилась об изменах. Значит, появились серьезные причины для этого…

– О чем вы говорите? Какие причины? Единственная причина – мой возраст! Его банально потянуло на молоденьких девиц! Сексуально распущенных, с крепкими задницами и прочими достоинствами, которых не хватает мне.

Я не умею так вульгарно хихикать, так распущенно вилять бедрами…

– Погоди, Светлана, успокойся, прошу тебя! По твоим словам выходит, что Филипп – отъявленный негодяй и развратник. Но ведь я его тоже знаю. И не хуже тебя. Не забывай, он мой сын.

– И поэтому вам не понять меня! Если бы я пожаловалась родной матери, она бы постаралась вникнуть, она бы поверила мне. А вы… А вам…

И вновь слезы душили ее, не давая говорить. Кусая губы, она отвернулась к окну, за которым цвел и благоухал молодой июнь. Но несчастной женщине было не до лирики. Ее сердце изнывало невыносимой болью, и никто на свете не мог и не желал унять эту боль. От этого одиночества на душе было еще горше, еще тяжелее.